Его маленькие черные глаза всегда беспокойные

13-го мая.

Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец.
Вернер человек замечательный по многим причинам. Он скептик и матерьялист, как все почти медики, а вместе с этим поэт, и не на шутку, – поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел он воспользоваться своим знанием. Так иногда отличный анатомик не умеет вылечить от лихорадки. Обыкновенно Вернер исподтишка насмехался над своими больными, но я раз видел, как он плакал над умирающим солдатом. Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника. У него был злой язык: под вывескою его эпиграммы не один добряк прослыл пошлым дураком; его соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто он рисует карикатуры на своих больных, – больные взбеленились! – почти все ему отказали. Его приятели, то есть все истинно порядочные люди, служившие на Кавказе, напрасно старались восстановить его упадший кредит.
Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой. Бывали примеры, что женщины влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов. Надобно отдать справедливость женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной; оттого-то, может быть, люди, подобные Вернеру, так страстно любят женщин.
Вернер был мал ростом и худ и слаб, как ребенок; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противуположных наклонностей. Его маленькие черные глаза, всегда беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его одежде заметны были вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие руки красовались в светло-желтых перчатках. Его сертук, галстук и жилет были постоянно черного цвета. Молодежь прозвала его Мефистофелем; он показывал, будто сердился за это прозвание, но в самом деле оно льстило его самолюбию. Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен. Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; – рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае – труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги! Вот как мы сделались приятелями: я встретил Вернера в С… среди многочисленного и шумного круга молодежи; разговор принял под конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях: каждый был убежден в разных разностях.
– Что до меня касается, то я убежден только в одном, – сказал доктор.
– В чем это? – спросил я, желая узнать мнение человека, который до сих пор молчал.
– В том, – отвечал он, – что рано или поздно в одно прекрасное утро я умру.
– Я богаче вас, – сказал я: – у меня, кроме этого, есть еще убеждение, – именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.
Все нашли, что мы говорим вздор, а право, из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, по словам Цицерона,9 мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные своим вечером.
Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок, когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в угол, зевнул и объявил, что на дворе становится жарко. Я отвечал, что меня беспокоят мухи, – и мы оба замолчали.
– Заметьте, любезный доктор, – сказал я, – что без дураков было бы на свете очень скучно!.. Посмотрите: вот нас двое умных людей, мы знаем заране, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим, мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга, одно слово для нас целая история, видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть, мы знаем один о другом всё, что хотим знать, и знать больше не хотим. Остается одно средство: рассказывать новости. – Скажите же мне какую-нибудь новость!
Утомленный долгой речью, я закрыл глаза и зевнул.
Он отвечал подумавши:
– В вашей галиматье, однако ж, есть идея!
– Две, – отвечал я.
– Скажите мне одну, я сам скажу другую.
– Хорошо, начинайте, – сказал я, продолжая рассматривать потолок и внутренно улыбаясь.
– Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж отгадываю, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали.
– Доктор! Решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг у друга.
– Теперь другая…
– Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь, во-первых потому, что слушать менее утомительно, во-вторых, нельзя проговориться, в-третьих, можно узнать чужую тайну, в-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо мне?
– Вы очень уверены, что это княгиня, а не княжна?..
– Совершенно убежден.
– Почему?
– Потому что княжна спрашивала об Грушницком.
– У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль…
– Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении…
– Разумеется.
– Завязка есть! – закричал я в восхищении: – об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится об том, чтоб мне не было скучно.
– Я предчувствую, – сказал доктор, – что бедный Грушницкий будет вашей жертвой…
– Дальше, доктор…
– Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо… Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума! Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противуречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
– Достойный друг! – сказал я, протянув ему руку. Доктор пожал ее с чувством и продолжал:
– Если хотите, я вас представлю…
– Помилуйте! – сказал я, всплеснув руками: – разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную…
– И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?..
– Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, – продолжал я после минуты молчания: – я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж, вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди?
– Во-первых, княгиня – женщина 45 лет, – отвечал Вернер: – у нее прекрасный желудок, но кровь испорчена: на щеках красные пятна. Последнюю половину своей жизни она провела в Москве, и тут на покое растолстела. Она любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь ее невинна, как голубь. Какое мне дело?.. Я хотел ей отвечать, чтоб она была спокойна, что я никому этого не скажу! Княгиня лечится от ревматизма, а дочь бог знает от чего: я велел обеим пить по два стакана в день кислосерной воды и купаться два раза в неделю в разводной ванне. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать: она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-англински и знает алгебру; в Москве, видно, барышни пустились в ученость, и хорошо делают, – право! Наши мужчины так нелюбезны вообще, что с ними кокетничать должно быть для умной женщины несносно. – Княгиня очень любит молодых людей; княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! – Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками.
– А вы были в Москве, доктор?
– Да, я имел там некоторую практику.
– Продолжайте.
– Да я, кажется, всё сказал… Да! Вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и проч… Она была одну зиму в Петербурге, и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли.
– Вы никого у них не видали сегодня?
– Напротив: был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по муже, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная… Не встретили ль вы ее у колодца? – она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка: ее лицо меня поразило своей выразительностью.
– Родинка! – пробормотал я сквозь зубы. – Неужели?
Доктор посмотрел на меня и сказал торжественно, положив мне руку на сердце: «Она вам знакома». Мое сердце, точно, билось сильнее обыкновенного.
– Теперь ваша очередь торжествовать, – сказал я: – только я на вас надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину. – Не говорите ей обо мне ни слова; если она спросит, относитесь обо мне дурно.
– Пожалуй, – сказал Вернер, пожав плечами.
Когда он ушел, то ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. И как мы встретимся?.. И потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мной: всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее всё те же звуки; я глупо создан: ничего не забываю, ничего.
После обеда часов в шесть я пошел на бульвар: там была толпа; княгиня с княжною сидели на скамье, окруженные молодежью, которая любезничала наперерыв. Я поместился в некотором расстоянии на другой лавке, остановил двух знакомых Д… офицеров и начал им что-то рассказывать; – видно, было смешно, потому что они начали хохотать, как сумасшедшие. Любопытство привлекло ко мне некоторых из окружавших княжну; мало-помалу и все ее покинули и присоединились к моему кружку. Я не умолкал: мои анекдоты были умны до глупости, мои насмешки над проходящими мимо оригиналами были злы до неистовства… Я продолжал увеселять публику до захождения солнца. Несколько раз княжна под ручку с матерью проходила мимо меня, сопровождаемая каким-то хромым старичком; несколько раз ее взгляд, упадая на меня, выражал досаду, стараясь выразить равнодушие…
– Что он вам рассказывал? – спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости: – верно очень занимательную историю – свои подвиги в сражениях?.. – Она сказала это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. «А-га! – подумал я: – вы не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!»
Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не спускал ее с глаз: бьюсь об заклад, что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил княгине. Она будет очень рада, потому что ей скучно.

М. Ю. Лермонтов.
…Вернер человек замечательный по многим причинам. Он скептик и материалист, …а вместе с этим поэт, и не на шутку, — поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. …Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника.
…Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой. Бывали примеры, что женщины влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов; надобно отдать справедливость женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной: оттого-то, может быть, люди, подобные Вернеру, так страстно любят женщин. Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаруженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. …Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать.

С доктором Вернером Печорин, главный герой ро­мана «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова, знакомится в Пятигорске, на лечебных водах. Печо­рин пишет в своем дневнике: «Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский». Сам рас­сказчик находит доктора «человеком замечатель­ным»: «Он скептик и материалист, как все почти ме­дики, а вместе с этим поэт, и не на шутку,— поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не на­писал двух стихов. Он изучал все живые струны серд­ца человеческого, как изучают жилы трупа, но нико­гда не умел он воспользоваться своим знанием».

Герои абсолютно разные и в то же время в чем-то схожие. Из всего окружения на водах доктор Вернер по духу ближе к Печорину. Им нравится вести разго­воры на философско-метафизические темы, «об от­влеченных предметах». Герои резко отличаются внешне, но есть в портретном описании каждого из них то, что выделяет их из общей массы людей. В Пе­чорине, по словам странствующего офицера, чувство­валась порода: аристократические руки, волосы свет­лые, а усы и брови — черные; «кожа имела какую-то женскую нежность»; «стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение»; не­много вздернутый нос, «зубы ослепительной белизны и карие глаза», которые «не смеялись, когда он смеялся».

Вернер внешне уступает Печорину: доктор «был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога у него была короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг во­лосы под гребенку, и неровности его черепа, обнажен­ные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. Его ма­ленькие черные глаза, всегда беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли… его худощавые, жили­стые и маленькие руки красовались в светло-желтых перчатках».

Отношение в обществе к героям неоднозначно: «за­вистливые водяные медики… распустили слух», буд­то доктор Вернер рисует карикатуры на своих боль­ных, вследствие чего он остался без практики. Печо­рин тоже конфликтует с представителями «водяного общества», но скорее от скуки. Он более удачлив в любви, богат, красив — все это и послужило поводом для конфликта с Грушницким и его единомышленни­ками. И Печорин, и Вернер злы на язык. «Под вывес­кою… эпиграммы» доктора «не один добряк прослыл пошлым дураком…». Печорин же не дает спуску Грушницкому, высмеивая его страсть «декламиро­вать».

Печорин служит, но достаточно богат, чтобы гнать­ся за чинами. Вернер «беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шагу…». Печорину он говорил, что «скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою бла­готворительность, тогда как ненависть только уси­лится соразмерно великодушию противника». Я ду­маю, что доктору Вернеру неинтересно лечить от мни­мых болезней купцов, их жен, всех представителей «водяного общества» (достаточно вспомнить о лече­нии, которое он назначил обеим Лиговским). «Обык­новенно Вернер исподтишка насмехался над своими больными», но Печорин однажды видел у как «он пла­кал над умирающим солдатом».

Суждения героев о женщинах сходны: Печорин считает, что «нет ничего парадоксальнее женского ума: женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми они уничтожают свои пре­дубеждения, очень оригинален; чтоб выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школь­ные правила логики». Вернер, в свою очередь, сравни­вает женщин с заколдованным лесом: «Только при­ступи… на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мне­ние, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо,— мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, сре­ди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!». Я думаю, Печорин более удачлив во взаимоотношениях с женщинами, ведь он молод, красив, богат, умен. Но беда в том, что любовь быстро ему надоедает, он не до­рожит этим чувством, а скорее пресыщен им. Его лю­бовь несет лишь страдание. Увлекшись Бэлой, он не задумываясь похитил девушку из родного дома, раз­рушил ее семью; ставит под сомнение честь Веры; без­думно играет чувствами Мери. А вот такие люди, как Вернер, «страстно любят женщин». И как замечает Печорин, «бывали примеры, что женщины влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов».

Вернер принимает участие в судьбе Печорина. Он соглашается стать его секундантом на дуэли с Грушницким. Во время дуэли доктор настаивает на разо­блачении заговорщиков, беспокоясь о судьбе Печори­на. Но, услышав от Печорина, что тот, возможно, ищет смерти, отступает, предоставляя ему право са­мому распоряжаться своей судьбой. Я считаю, что доктор был более привязан к Печорину, нежели тот к нему. «Мы… сделались приятелями…»,— так опреде­ляет завязавшиеся отношения Печорин. Именно при­ятелями, потому что, как пишет в дневнике сам Печо­рин, он к дружбе «не способен. Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать…».

Я считаю, что беда Печорина заключается в том, что он боится настоящей привязанности к кому-либо. Он не любит обнаруживать в себе настоящие чувства. Достаточно вспомнить его размышления по поводу слез, когда он загнал лошадь в погоне за Верой. Рассу­док в нем преобладает над чувствами. Возможно, он понимает, что несет лишь смерть и страдание близ­ким людям и поэтому ищет смерти.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *