Стих про газель

Дина Шаталова, «Жанр Газели»

Газель (араб. «воспевать «)
одна из наиболее распространенных стихотворных форм в персидской и тюркской лирике (ее популярность можно сравнить с популярностью сонета в поэзии европейской), жанр, в котором зафиксировано культурное своеобразие народов мусульманского мира.
Сформировалась газель в X – XI вв. в творчестве персидских стихотворцев, а в тюркской поэзии впервые появилась в XIV в. у азербайджанского поэта Имадеддина Насими.
______________________________________________________
Структура
Объем газели – как правило, 6-9 бейтов.
Первый бейт имеет название «матла (зачин” — араб.), в нем полустишия-«мисра» рифмуются между собой (аа).
В последующих бейтах рифмуются вторые полустишия-мисра (первое полустишие свободно от рифмы).
Схема рифмовки такова:
аа – ба – ва – га – да
Вот, для примера, газель Навои, окрашенная в цвета светофора 🙂
Украсишь ты свой наряд красным, желтым, зелёным,
И пламенем я объят — красным, желтым, зелёным.
В пустыне моей любви кострами горячих вздохов
Самумов вихрится ряд — красным, желтым, зелёным.
Цветник твоей красоты в душе моей отразился,
И блесткам цветов я рад — красным, желтым, зелёным.
Рубиновое вино, литое золото чаши,
Зелёная гроздь горят красным, желтым, зелёным.
Где бедность — там пестрота, и каждый нищий сумеет
Украсить бедный халат красным, желтым, зелёным.
Не требуй же, Навои, диван разукрашивать ярко:
Ведь сами стихи пестрят красным, желтым, зелёным.
(здесь и далее перевод С. Иванова)
Часто в газели присутствует и «редиф (идущий вослед» — араб.) – слово или группа слов, располагающиеся после рифмы (в вышеприведенной газели редиф – это слова “красным, желтым, зеленым”).
А вот газель Машраба, в которой дополнительным средством звуковой организации стиха служит внутренняя рифма, образующая прихотливую мелодическую линию (вообще, в восточной поэзии инструментовке — и, в целом, форме — уделялось особое внимание: стихи обрабатывались филигранно, игра созвучий создавала изящную фонетическую ткань; конечно, эти нюансы нелегко передать в переводе):
Соловей садов вселенной, песнь пою в мирском саду я,
Для любимой, несравненной страстно свой напев веду я.
Чаровница неземная! Даже ночью, сна не зная,
Как Хафиз, томлюсь, стеная, и рыдаю, как в бреду я.
Опьяняясь хмелем страстно, млею, как Меджнун несчастный,
За Лейли моей прекрасной — за тобой, томясь, бреду я.
Опален твоей красою, сердцем я горю, душою —
Весь дотла сожжен тобою, про свою пою беду я.
Жду свершения обета, день и ночь мне нет ответа,
Ты сказала: «Жди рассвета!» — вот теперь рассвета жду я.
Слов всесведущий ценитель, всех правдивых наставитель,
Мерных строчек повелитель, со стихом, Машраб, в ладу я!
Обратите внимание: в последнем бейте наличествует имя автора.
Это и есть характерный признак финального бейта, или «макта (пресечение» — араб.): в нем упоминается литературное «тахаллус» — имя автора. Тахаллус – это ничто иное, как ник, — он и переводится с арабского как “прозвище” (как и у некоторых сетевых авторов, у тюркских поэтов иногда было по несколько ников – например, поэтесса Надира была известна также как «Камила» и «Макнуна»; поэт Дильшод – как «Барно», и т.д.).
Неплохой опыт копирайта, не правда ли? Имя поэта “вписано” в стихотворение, как подпись художника – в композицию картины.
Так что газель компактно вобрала в себя и авторскую подпись, и название – своеобразным заголовком служит первый бейт, матла – он как бы задает тему, интонацию, настрой всему стихотворению.
В заключение рассказа о структурных признаках газели – несколько слов о формальных экзерсисах средневековых стихотворцев.
Приведем небольшой отрывок из сочинения Навои «Суждение о двух языках», где автор рассказывает о чрезвычайно сложном поэтическом приеме – панторимическом приеме тарси, применявшемся виртуозами поэтического искусства для придания бейту особой напевности. Прием заключался в том, что в матла, первом бейте газели (или касыды), требовалось зарифмовать между собой каждое слово полустиший-мисра (либо группу слов – каждое мисра делилось на рифмующиеся блоки).
Навои говорит о поэте Салмане, использовавшем прием тарси с небольшим нарушением канона (одна рифма в его матла не точна) и представляет на суд читателя собственное матла:
“Известно, что красноречивый мастер, великий и достойный Ходжа Калимиддин Салман, искусный наездник на поле касыд, в то время не имеющий равных в искусстве сложения стихов, направил свое перо на составление “искусных касыд” и закончил это в восемнадцатилетнем возрасте. Действительно, он совершил такое деяние, что мужи поэзии удивлялись его глубине и изумлялись его старанию. Прием тарси, который, кроме матла, ни в каком другом бейте не встречается, хотя в производном матла из этой касыды и верен, в одном из слов нарушается:
Сафои сафвати руят бирехт оби бахор,
Хавои чаннати куят бибехт мушки татор.
(Чистота твоего непорочного лица пристыдила весну,
Воздух рая улицы твоей рассеял татарский мускус.)
Поэты и стихотворцы подражали этому матла, пытались написать ответ, но они терпели неудачу. Вот матла, принадлежащее мне, недостойному:
Чунон вазид ба бустон насими фасли бахор,
К-аз он расид ба ёрон шамими васли нигор.
(Весенний ветерок подул в сад
И принес оттуда сладкий запах свидания с любимой.)
Если проницательные люди поразмыслят, то они поймут, что это матла обладает признаками тарси, лишено недостатков, составлено по надлежащим правилам и не должно вызывать возражений.
И я создал одно рубаи, чтобы поддержать и преумножить этот вид поэзии; с тех пор, как Халил бинни Ахмад установил правило писания рубаи, никто не слыхал, чтобы рубаи было написано в манере тарси. Вот оно:
Эй руи ту кавкаби чахон орое,
Вэй буи ту ашхаби равон осое.
Бе муи ту, ё раб, чунон фарсое
Гисун ту чун шаби фигон афзое.
(О ты, лицо которой является звездой, украшающей мир.
От благоухания аромата, исходящего от тебя, душа обретает спокойствие.
О боже, какое изнурение быть вдали от волос твоих,
Твои черные косы длинны, как ночь бедствий”.)
______________________________________________________
Подчиненность канонам
Газель – это и форма, и жанр; в классической газели регламентирована содержательная сторона так же, как и формальная.
Тематическая направленность явственна уже из названия: «газель» – это “воспевать (женщину)”, “ухаживать”. Причем для “воспевания” предлагался вполне определенный образный комплект – метафоры и стилистические приемы, определившиеся за века традиции.
Из готовых кусочков смальты требовалось сложить мозаику, и степень ее эстетической значимости зависела от мастерства художника: перетасовать знакомые образы и сложить новую комбинацию – такие, граничащие с упражнениями в композиции, задачи стояли перед восточными поэтами.
Сейчас европейская поэзия ориентирована на проявление индивидуальности, “новизну”.
“Новое” – синоним “хорошего”. От поэзии ждут открытий – новых, невиданных прежде, метафор, новых сюжетов, новых впечатлений.
На Востоке же понимали поэзию иначе – как совокупность известных знаков, как особый язык, лексикон, слова которого знакомы, но от этого не теряют своего значения и важности. Разумеется, лексикон этот был динамичен, подвижен, — он пополнялся, но осторожно.
Задачей поэта являлось подчинение своей индивидуальности каноническим требованиям, но так, чтобы в этом подчинении индивидуальность и проявилась.
Возможно, сейчас нам это понять трудно, но в средние века и в Европе существовали образцы поэзии, где содержание и форма пребывали в неразрывном единстве.
Например, в альбе, утренней песне, обычно рисовалась одна и та же картина: свидание влюбленных в саду или башне.
Канцона – первоначально была песней о рыцарской любви, позже ее содержательное наполнение стало более свободным.
С течением времени тематический и образный диапазон газели также значительно расширился, но, наряду с новыми элементами всегда существовали “первоначальные”, отшлифованные веками.
Поэзия мусульманского мира всегда находилась в русле традиции. Вот что в одном из рассказов Борхеса говорит Аверроэс в ответ на утверждение собеседника о “ветшании” образов поэта Зухайра:
«Зухайр в ‘Муалаккат’ говорит, что по прошествии восьмидесяти лет страданий и славы он видел много раз, как судьба обрушивается вдруг на человека, подобно слепому верблюду. Абд аль-Малик полагает, что этот образ уже не способен восхищать. На его замечание можно было бы возразить многое. Первое: если бы целью стиха было удивить, его время измерялось бы не веками, но днями и часами, а может, и минутами. Второе: знаменитый поэт не столько изобретатель, сколько открыватель. В похвалу Ибн Шарафа из Берхи говорят, что только он мог придумать, будто звезды на утренней заре медленно опадают, как листья опадают с деревьев; если они правы, этот образ ничего не стоит. Образ, который может быть придуман одним человеком, никого не трогает. На земле бесконечное множество всяких вещей, каждую можно сравнить с любой другой. Сравнение звезд с листьями не менее произвольно, чем сравнение их с рыбами и птицами. И напротив, нет такого человека, который бы хоть раз не почувствовал, что судьба могуча и тупа, что она безвинна и в то же время беспощадна. Ради этой мысли, которая может быть мимолетной или неотвязной, но которой никто не избежал, и написан стих Зухайра. Сказать лучше, чем сказано у него, невозможно”.
И даже нам с нашей неутолимой страстью к новизне не так уж и трудно понять притягательность “златых оков” традиции.
Почему в Интернете распространены литературные забавы типа сонетника, игры буриме, коллективного сочинения хайку и т.п.? Потому что проба сил в сотворении форм, освященных традицией – это одновременно и тест на “профпригодность” (выполнение сложной задачи, сравнение своей работы с подобными сочинениями других), и обретение пресловутого ощущения “преемственности”. В узких, казалось бы, рамках жанра обнаруживаются новые пространства для решения определенной, специализированной задачи.
______________________________________________________
Тематика и образный арсенал
Итак, рассмотрим, что же конкретно включают в себя каноны газели (каноны так называемой “этикетной лирики”).
Поэт, как правило, живописует неземные прелести любимой красавицы, а также немыслимые терзания любящего, – любовь предстает обязательно безответной и безнадежной.
Стержень тюркской поэзии, ключевая стилистическая фигура – гипербола (преувеличение).
Любовь – пылкая, пламенная, горящая; страстные строки окрашены во все оттенки красного.
Рдяный, алый, багряный, рубиновый – красный цвет встречается в стихах наиболее часто, —
цвет пламени, в котором пылает душа влюбленного, цвет крови, страдания, недуга.
Любовь, как болезнь, открыла для нас Сапфо, — помните ее знаменитое описание симптомов:
“и немеет тотчас язык, под кожей быстро легкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза…”.
Любовь в восточной поэзии – недуг гораздо более тяжелый, неисцелимый, приносящий адские муки.
Заурядная “рана на сердце” не устраивает тюркских поэтов, и они восклицают:
Меч разлуки мне грудь на сто клочьев рассек,
Сотни тысяч он ран мне нанес – посмотри.
Сердце — рана сплошная, рубец на рубце
(Надира)
А иной раз в страданиях поэты доходят до крайности, и в результате на свет появляются строки, словно бы позаимствованные из сценария триллера:
О меч мучений, взрежь мне грудь, на части рассеки!
А ты, о друг, развороши кровавые куски.
(Хусайни)
Конечно, это уже крайняя степень отчаяния. Обычно все же автор ограничивается «сотнями тысяч ран».
Алый цвет также символизирует эффектную, ослепительную красоту возлюбленной (не забудьте, что и в русском языке слово “красивый” этимологически восходит к тому же “красному”).
Чтобы усилить свою привлекательность и окончательно погубить несчастного поэта, девушка надевает красные одежды:
Ты наряд надела красный, краше быть стократ желая.
Принарядилась, хороша, краса моя прекрасная —
Знать, кровь мою пролить спеша, она оделась в красное!
(Машраб)
Но кто же эта “краса прекрасная”, жестоко терзающая поэтов?
Ясно, что не простая смертная:
Ты ангел, или человек, иль гурия — понять нельзя,
Но милостей твоих и нег утратить благодать нельзя.
(Машраб)
Это истинная “мисс Вселенная”, или, иначе говоря:
Весь сонм красавиц искони гордился службою тебе:
Ты – повелитель их, они – твоею ратью нареклись.
(Мунис)
Для воссоздания облика красавицы существует богатейший образный арсенал. Перечислим лишь немногие из часто используемых метафор.
Лик девушки в обрамлении темных локонов – словно луна во тьме ночи.
Ланиты ее – розы, губы – рубины.
Уста столь малы, что их почти не видно (здесь гиперболу заменяет литота, преуменьшение).
Очи красавицы – нарциссы, ресницы – кинжалы, которыми девушка ранит влюбленное сердце. Как оружие использует красавица и брови, взведенные, подобно лукам. И кудри ее – силки, тенета для бедного воздыхателя.
Но зато дыхание девушки живительно, словно дыхание Исы, и она вздохом может воскресить погибшего от любви. И лик ее сияет влюбленному, затмевая горние светила.
Стан бессердечной красавицы строен, словно кипарис, который рядом с девушкой кажется согбенным. Также стан сравнивается с буквой “алиф”, первой в арабском алфавите: алиф – это вертикальная палочка.
Вообще, сравнение с буквами, — очень интересная особенность восточной поэзии. На Ближнем и Среднем Востоке существовал культ письменного слова:
Рожденное разумом, слов существо,
Не ставши записанным, будет мертво…
(Мунис)
И буквы, выписанные искусной рукою каллиграфа, — изящные знаки, певучим узором свивающие мудрость, воспринимаются такими же равноправными объектами реальности, как и цветы, травы, драгоценные камни и другие “предметы сравнения”:
Я в буквах ищу сравнений: как “нуны” — дуги бровей,
Как “сад” – у очей-нарциссов миндальный изгиб орбит.
(Надира)
А вот буква “даль” (дуга) – похожа на сломленного горем влюбленного, терзаемого муками ревности. Ведь пленительная, но коварная девушка пирует с соперниками героя, в то время как он томится в одиночестве.
А порой вероломная красавица не удовлетворяется земными мучениями поклонника и замышляет погубить и его душу. Будучи неправоверной, она предлагает герою отречься от ислама, надев красный пояс-зуннар, который в мусульманских странах носят христиане:
Вот ведь дева-христианка! Вмиг меня лишила веры:
Мне зуннар дала смутьянка – “Вот, надень!” – мол, что за дело!
(Машраб)
Страдания лирического героя – один из самых распространенных мотивов газели:
Нет, никому не ведомы те беды, что терплю я,
А застенать – так бедами все небо расколю я!
(Машраб)
Помимо уже приведенных метафор ран и прочих тяжких телесных повреждений, часто для выражения остроты любовных мук используются образы огня и дыма.
С огнем все понятно – и в европейской традиции выражение “сгореть в огне любви” вполне легитимно, как и образ мотылька, гибнущего в пламени свечи:
Если крови моей жаждешь ты, меча ресницы-стрелы,
Мотыльком лететь на светоч я, забыв покой, мечтаю.
(Машраб)
Но несколько непривычно для нас выглядит сравнение дыма со стоном.
Стон страдающего влюбленного возносится ввысь, подобно дыму, — застилает темной пеленой все небеса.
Сердце его кричит, точно сова в заброшенном доме. А иногда сердце вовсе покидает несчастного героя, и он отправляется на его поиски:
Я повсюду бродил, заплутавшее сердце искал –
Где безумное скрылось – в морях ли, в пустынях, у скал?
(Хусайни)
Чтобы излечиться от любовного недуга, герой посещает погребок пирующих. Прекрасный юноша-кравчий подает ему фиал вина, алого, точно кровь. В “кабачке небытия” влюбленный обретает блаженное забвение:
О сердце, ты утешилось в разлуке,
Печаль и смерть вином гоня навеки
(Навои)
Разумеется, в газелях встречаются и иные мотивы.
Также весьма многообразны и тропы, каталогизировать которые в одной статье невозможно.
______________________________________________________
Автономность бейта
Как правило, в газели нет фабульной и образной динамики, присутствующей в произведениях европейской поэзии (в балладе – сюжетная горизонталь, в сонете – развитие идеи (тезис, антитезис, синтез) и т.п.). Образ и мысль получают развитие внутри отдельного бейта (завершенного и синтаксически), который как бы автономен, самостоятелен. Газель – это сумма отдельных высказываний “на данную тему”.
В европейской поэзии такую же “строфическую суверенность” имеют стансы.
______________________________________________________
Связь с суфизмом
В средние века суфизм (тасавуфф) являлся ключевой философской доктриной исламского мира. Здание тюркской классической поэзии возведено на фундаменте суфийской идеологии, поэтические образы содержат суфийские коннотации, может быть, не явственные поверхностному взгляду.
Например, любимая, к которой стремится душа, в суфийском прочтении – это Единое Божество, слияния с которым жаждет суфий.
Светлый лик возлюбленной – это Истинное, Единое, Бог, а темные локоны – феноменальный мир, мир эманаций (множественностей). Завитки, кольца кудрей, — оковы иллюзорного мира:
Провидцы истины твой лик красой томящей называют,
А кудри – узами вериг, коварной чащей называют.
(Насими)
Уста, которые столь малы, что их почти не видно, — отражают идею неизреченного:
Хоть и начнешь ты говорить, а уст твоих не видно:
Ведь небыль в быль не превратить и словом самым ясным.
(Хафиз Хорезми)
Забвение, даруемое вином, – отрешение от уз бренного бытия:
Предвечный кравчий мне налил, и я пригубил хмель иной –
Поверь: уже не стало сил хмелеть от блага сей земли.
(Машраб)
Противопоставление очей и сердца – антитеза внешнего и сокровенного.
Соловей, влюбленный в розу – суфий, взыскующий Бога.
Сгореть, как мотылек, в пламени свечи, — означает достичь состояния полного Слияния, — и т.д.
Суфийские коннотации обогащают газель, наделяют ее дополнительными семантическими пластами.
Разумеется, в газелях встречаются и “очевидно мистические” бейты, где суфийский смысл дан непосредственно, а не эмблематично:
Бог существует, мир – небытие,
Суть эту каждый праведник постиг
(Надира)
Навек от сердца отреши все блага двух миров:
Нам повелитель стран души сокровища несет.
(Насими)
Забудь привычку различать растенье, тварь и вещь:
Три этих сути не в ладах с единством естества.
(Навои)
В бессчетные зерцала глядит всегда Единый,
Хоть видимость явлений и кажется несметной.
(Юнус Эмре)
Покинув свой предел, проник я в глубь небесных высей,
Я беспредельности достиг – что мне с пределом делать?
(Машраб)
Но и, помимо суфийских смыслов, “верхний лирический пласт” газели имеет значительную эстетическую ценность:
“Суфистская поэтическая символика – “возлюбленная” и “друг”, “вино” и “кабачок” – заключают в себе идею божества. Но переключенные в поэтическую сферу, эти символы зачастую лишались мистической абстрактности. Сами аллегории, в которых поэзия пыталась уяснить себе взаимоотношения человека и природы, человека и бога, жизни и смерти и т.д., воспринимались в их реальной жизненной оболочке и сущности. И не будет преувеличением утверждать, что суфийская поэзия, изощренная, мистическая, философская, часто скептическая, пессимистическая <…> воспринималась не абстрагированно, а как жизненная конкретность высокого поэтического искусства <…>
В любовной лирике, в воспевании природы, в мудром познании человеческого сердца восточная поэзия действительно достигла удивительных результатов”.
(Л. Арутюнов, В. Танеев)
_________________________________________
Строфические стихи (наращенные формы)
Так называемые “наращенные формы” – это строфические стихи, образованные от газели, — как бы к каждому бейту газели добавлены дополнительные строчки.
Мурабба – 4-строчные строфы.
Схема рифмовки:
Первая строфа: аааа
Вторая строфа: ббба
Третья строфа: ввва
и т.д.
Мухаммас – 5-стишия
пожалуй, наиболее популярная из “наращенных форм”.
Схема рифмовки:
ааааа – бббба – вввва – гггга
Мусаддас – 6-стишия.
Схема рифмовки:
аааааа – ббббба – ввввва – ггггга
Звучание мухаммаса, мусаддаса весьма прихотливо – при чтении второй, третьей и т.д. строф “исходная” рифма первой строфы почти стирается из памяти, остается лишь неясное воспоминание о ней, которое освежается при чтении последней строки.
Фрагмент мусаддаса Машраба:
Томно приоткрыв свой лик, взором повела не ты ли?
Жаром страсти в тот же миг жизнь мою зажгла не ты ли?
В кудри — в темный их тайник скрыла свет чела не ты ли?
Чтоб был верен, жала пик в очи мне впила не ты ли?
Ливень стрел меня настиг — мечешь стрелы зла не ты ли?
Раньше прочих горемык смерть мне принесла не ты ли?
Пряди твоих черных кос дышат благовоньем пряным,
Соловьи — в плену у роз: льнут к устам твоим румяным,
Чаша уст, что чище рос, — хмель соперникам-смутьянам,
Соловей твой перлы слез льет, увы, ручьем багряным,
Раб твой кар твоих не снес — нет покоя его ранам,
Спутан роком, я поник — вязь того узла — не ты ли?
Радость мне была дана — пил я хмель с тобой, бывало,
Хмелем страсти и вина тебе очи охмеляло,
Цвел твой лик в те времена от вина, что светит ало,
И с надеждой дотемна мотыльком душа порхала,
Градом бедствий сражена, вдруг душа поникла вяло —
Пламень в душу мне проник — жгла его дотла не ты ли?
(перевод С. Иванова)
A в мусабба (7-стишиях), мусаммане (8-стишиях) связующую строфы роль играет не рифма, а рефрен – заключительный бейт, повторяющийся в каждой строфе.
Мусабба, схема рифмовки: ааааааа – бббббаа – ввввваа.
Мусамман: аааааааа – ббббббаа – вввввваа.
В последней строфе наращенных форм, как и в последнем бейте газели, упоминается тахаллус – литературный псевдоним автора.
_________________________________________
http://www.simurg.ru/file2_2.shtm
http://www.simurg.ru/file2_3.shtm

ГАЗЕЛЬ, жанр, строфа

ГАЗЕЛЬ (араб.), жанр, строфа восточного стихосложения, стихотворная форма в поэзии многих народов Востока, особенно известна по персидским образцам. В персидской поэзии газелью называются лирическое стихотворение, в котором рифмуются два полустишия первого бейта, причём затем та же рифма сохраняется во всех вторых полустишиях каждого последующего бейта по типу «aa, ba, ca, da» и т.д. Состоит обычно из 12–15 байтов (двустиший), в первом из них рифмуются оба полустишия, далее следует рифмовка через строку. В последнем байте большей частью упоминается имя автора. Например «На сердце роза, на губах лозы / душистый сок, / Владыка мира, в эту ночь ты раб / у наших ног. / Гасите свечи! Ночь и так светла, / как знойный день. / Здесь в полнолунии своем тот лик, кто тьму отвлек…» (Хафиз). Форма газели привлекала русских поэтов изысканной рифмовкой, многочисленными повторами, которые, тем не менее, допускали монотонность. К жанру обращались А. Фет, Вяч. Иванов, И. Северянин, М. Кузмин, Э. Багрицкий. Вот как выглядит лаконичная газель у М. Кузмина: Зачем, златое время, летишь? Как всадник, ногу в стремя, летишь? Зачем, заложник милый, куда, Любви бросая бремя, летишь? Ты, сеятель крылатый, зачем, Огня посея семя, летишь?! Появление газели на русской почве обязано увлечением русских поэтов лирикой Рудаки, Саади, Хафиза, Навои. В западной поэзии известны опыты в этом жанре И.В. Гете, А. Фон Платтена, Г. фон Гофмансталя. Так как поэтичность газели нарочито демонстративна, в русской поэзии этот жанр создавался с ориентацией на традицию, как “подражание восточному”. Это меняло сам образ лирического героя, придавало переживаниям поэта условный характер, а восточный колорит устанавливал дистанцию между лирическим героем и автором. Сохранял черты подражательности и эстетизации, жанр этот не мог стать принадлежностью собственно русской поэзии. К жанру газели обращались башкирские и татарские поэты конца XIX – нач. XX в.

Лит. – Кунафин Г.С. Жанр газели в башкирской литературе // Система жанров в башкирской литературе – Уфа, 1980.

Еще пример газели:

Аромат ее крова, ветерок, принеси мне
И покой, – я ведь болен, – хоть на срок принеси мне!
Для души изнуренной дай хоть малость бальзама,
С доброй вестью о друге хоть пять строк принеси мне!
Взор и сердце в боренье. С тетивы ее взгляда
И от стрелки-ресницы хоть намек принеси мне!
На чужбине, в разлуке постарел я, – из чаши
Сладкой юности, ветер, хоть глоток принеси мне!
Дай ту чашу пригубить всем понурым, но если
Этот будет напиток им не впрок, – принеси мне!
Брось о завтрашнем, кравчий, размышлять, – иль охранный
За печатями рока ты листок принеси мне!
Так над плачущим сердцем пел Хафиз неустанно
“Аромат ее крова, ветерок, принеси мне!”

КУЛЬТУРА НАРОДОВ БАШКОРТОСТАНА Словарь-справочник

https://posredi.ru/knb_g_gazel.html2012-12-02T11:34:07+05:00 КУЛЬТУРА НАРОДОВ БАШКОРТОСТАНА Словарь-справочникКультура народов БашкортостанапоэзияГАЗЕЛЬ (араб.), жанр, строфа восточного стихосложения, стихотворная форма в поэзии многих народов Востока, особенно известна по персидским образцам. В персидской поэзии газелью называются лирическое стихотворение, в котором рифмуются два полустишия первого бейта, причём затем та же рифма сохраняется во всех вторых полустишиях каждого последующего бейта по типу «aa, ba,…КУЛЬТУРА НАРОДОВ БАШКОРТОСТАНА Словарь-справочникКУЛЬТУРА НАРОДОВ БАШКОРТОСТАНА Словарь-справочникsgs1957@yandex.ruAuthorПосреди России

ГАЗ Газель White Pussy ›
Бортжурнал ›
Стих про газель

Стих про газель
Дети сотрудников Горьковского автозавода сочинили про автомобиль «ГАЗель» песню: акция была приурочена ко дню старта производства новой «ГАЗели-БИЗНЕС».

К этому событию готовился весь персонал предприятия, и дети автозаводцев преподнесли им трогательный подарок. На торжественном митинге в производстве грузовых автомобилей маленькие артисты порадовали сотрудников и гостей, с воодушевлением прочитав стихи «Эту машину знает весь дом» и исполнив песню «Наша «ГАЗель», — говорится в пресс-релизе компании.

Стихотворный монтаж:

Эту машину знает весь дом –
Маму она увозила в роддом!

Пусть она раньше меня родилась –
Только опять молодеть собралась!

Папа на ней на работе рулит –
И никогда не бывает сердит!

Ну, а наш дедушка нынче, как встарь
Снова на дачу везет инвентарь!

Детские горки так ждет детвора –
Их на «ГАЗели» везут до двора!

В школу учебники, парты и суп –
Ну-ка, скажите, на чем привезут?

Мы так привыкли к тебе, ты поверь,
Наша любимая тетя-«ГАЗель»!

Вобщем, почти каждый день ты нужна –
В каждой работе и играх важна!

Песня «Наша «ГАЗель»

Сквозь дорожную пыль, сквозь злую метель
Добирается к людям наша «ГАЗель»!
И сквозь время и годы проходит она,
Становясь только краше, как наша страна!
Чтоб машине всегда оставаться в строю –
Нужно просто попасть в свою колею!
И на стройку, и в поле, и в звездный отель
Добирается к людям наша «ГАЗель»!

Припев

Будь-то месяц февраль!
Будь-то месяц апрель!
Будь-то снег или жаркое солнце!
С нами наша «Газель»!
С нами наша «Газель»!
Словно вера в мечту остается!

Через меридиан и параллель,
Пусть покатится новая наша «ГАЗель»!
Люди разных миров, с цветом кожи любым,
В путь возьмут ее к морю, к вершинам седым!
Загадаем желание прямо сейчас,
Чтобы век не кончался этот рассказ!
Как все знают вокруг Хохлому или Гжель
Станет в мире известна наша «ГАЗель»!

Припев
Будь-то месяц февраль!
Будь-то месяц апрель!
Будь-то снег или жаркое солнце!
С нами наша «Газель»!
С нами наша «Газель»!
Словно вера в мечту остается!

Понятие о бейте. Как пишут газели

ГАЗЕЛЬ — строфа восточного стихосложения, известная по персидским образцам. Начав складываться в IX-X веках, своей окончательной формы газель достигла в творчестве Хафиза, который создал и закрепил каноны написания газели. Лирический герой от имени которого обычно пишется газель, противопоставляется той или тому (возлюбленной, судьбе, горестям мира, властителю, Всевышнему). Герой газели стремится слиться с предметом своего желания, преодолеть разделяющую их пропасть, но это противоречие никогда не разрешается. Именно эта особенность придает газели черты сжатой пружины — высочайшего эмоционального напряжения.
В переводе с арабского, газель значит “воспевать (женщину)”. Популярность этой формы в персидской и тюркской лирике сравнима с популярностью сонета в европейской поэзии, это жанр, в котором зафиксировано культурное своеобразие народов мусульманского мира.
Объем газели – как правило, 6-9 бейтов. Разберем, что такое бейт.
Бейт (араб. «дом» ) — двустишие в поэзии народов востока, выражающее законченную мысль; может быть отдельным стихом, а может создавать другие формы восточной лирики.
БЕЙТ — это минимальная строфическая единица персидской и тюркской поэзии.
Организующие бейт полустишия именуются МИСРА, то есть «скаты крыши» или «створки двери» — так образно передано симметричное строение бейта из двух равных полустиший.
Схема такова:
*********** ************ бейт
мисра мисра
В русском переводе бейт — это двустишие, где мисра занимает строку.
Схема бейта в переводных стихах:
*************
*************
Первый бейт газели имеет название МАТЛА (араб. «зачин»), в нем полустишия-мисра рифмуются между собой (аа).
В последующих бейтах рифмуются вторые полустишия-мисра (первое полустишие свободно от рифмы). Т.О. схема рифмовки газели такова:
аа – ба – ва – га – да
Итак: начало рифмовки — в первом бейте, в дальнейшем — однозвучная рифма идет через строку, т. е. первый стих каждого последующего бейта остается не зарифмованным. КОЛИЧЕСТВО СТРОК В ГАЗЕЛИ ВСЕГДА ЧЕТНОЕ. Вследствие чрезмерной строфической замкнутости бейтов, которые в газели связаны между собой только общностью рифм и метра, газельной форме присуща отрывистость и в большинстве случаев отсутствует тематическое единство, но объединяет все бейты положенный в их основу общий мотив.
№1. Вот, для примера, газель Навои в переводе С. Иванова:
Украсишь ты свой наряд красным, желтым, зеленым,
И пламенем я объят — красным, желтым, зеленым.
В пустыне моей любви кострами горячих вздохов
Самумов вихрится ряд — красным, желтым, зеленым.
Цветник твоей красоты в душе моей отразился,
И блесткам цветов я рад — красным, желтым, зеленым.
Рубиновое вино, литое золото чаши,
Зеленая гроздь горят красным, желтым, зеленым.
Где бедность — там пестрота, и каждый нищий сумеет
Украсить бедный халат красным, желтым, зеленым.
Не требуй же, Навои, диван разукрашивать ярко:
Ведь сами стихи пестрят красным, желтым, зеленым.
Часто в газели присутствует РЕДИФ (араб. «идущий вослед») – слово или группа слов, располагающиеся после рифмы (в вышеприведенной газели редиф – это слова “красным, желтым, зеленым”).
Как видите, в газели Навои нет рифмы в нашем ее понимании, кроме повтора единственной рифмы «а» в каждой второй мисре бейта.
В восточной поэзии звучанию и форме уделялось особое внимание: стихи обрабатывались филигранно, игра созвучий создавала изящную фонетическую ткань (что не всегда удается передать в переводе на наш язык)
В газели Машраба дополнительным средством звуковой организации стиха служит ВНУТРЕННЯЯ РИФМА, образующая прихотливую мелодическую линию:
№2 Газель Машраба в переводе С. Иванова
Соловей садов вселенной, песнь пою в мирском саду я,
Для любимой, несравненной страстно свой напев веду я.
Чаровница неземная! Даже ночью, сна не зная,
Как Хафиз, томлюсь, стеная, и рыдаю, как в бреду я.
Опьяняясь хмелем страстно, млею, как Меджнун несчастный,
За Лейли моей прекрасной — за тобой, томясь, бреду я.
Опален твоей красою, сердцем я горю, душою —
Весь дотла сожжен тобою, про свою пою беду я.
Жду свершения обета, день и ночь мне нет ответа,
Ты сказала: «Жди рассвета!» — вот теперь рассвета жду я.
Слов всеведущий ценитель, всех правдивых наставитель,
Мерных строчек повелитель, со стихом, Машраб, в ладу я!
Обратите внимание: В ПОСЛЕДНЕМ БЕЙТЕ газелей №1 и №2 наличествует ИМЯ АВТОРА. Это есть характерный признак финального бейта, или МАКТА (араб. «пресечение»): в нем упоминается литературное имя автора – тахаллус. ТАХАЛЛУС – это ничто иное, как ник, — он и переводится с арабского как «прозвище». Имя поэта вписано в стихотворение, как подпись художника — в композицию картины. Т.о., газель компактно вобрала в себя и авторскую подпись, и название – своеобразным заголовком служит первый бейт — матла, который задает тему, интонацию и настрой всему стихотворению.
Содержание газели — подчиненность канонам
Газель – это одновременно и форма, и жанр; в классической газели регламентирована содержательная сторона точно так же, как и формальная.
Тематическая направленность явственна уже из названия: газель – «воспевать женщину», «ухаживать». Для «воспевания» предлагался вполне определенный образный комплект – метафоры и стилистические приемы, определившиеся за века традиции — перетасовать знакомые образы и сложить новую комбинацию – такие, граничащие с упражнениями в композиции, задачи стояли перед восточными поэтами.
Если европейская поэзия ориентирована на проявление индивидуальности, новизну, где от поэзии ждут открытий – новых, невиданных прежде, метафор, новых сюжетов, новых впечатлений, то на Востоке поэзию понимали иначе – как совокупность известных знаков, как особый язык, лексикон, слова которого знакомы, но от этого не теряют своего значения и важности. Разумеется, лексикон этот был динамичен, подвижен, — он пополнялся, но осторожно. Задачей поэта являлось подчинение своей индивидуальности каноническим требованиям, но так, чтобы индивидуальность проявилась в подчинении традиции.
Возможно, сейчас нам это понять трудно, но в средние века и в Европе существовали образцы поэзии, где содержание и форма пребывали в неразрывном единстве. Например, в альбе, утренней песне, обычно рисовалась одна и та же картина: свидание влюбленных в саду или башне. Канцона – первоначально была песней о рыцарской любви, позже ее содержательное наполнение стало более свободным.
С течением времени тематический и образный диапазон газели также значительно расширился, но, наряду с новыми элементами всегда существовали “первоначальные”, отшлифованные веками.
Поэзия мусульманского мира всегда находилась в русле традиции. И даже нам с нашей неутолимой страстью к новизне не так уж и трудно понять притягательность оков традиции. Проба сил в сотворении форм, освященных традицией – это тест на «профпригодность». В узких, казалось бы, рамках жанра обнаруживаются новые пространства для решения определенной, специализированной задачи.
Тематика и образный арсенал газели
Рассмотрим, что же конкретно включают в себя каноны газели — так называемой «этикетной лирики». Поэт, как правило, живописует неземные прелести любимой красавицы, а также немыслимые терзания любящего, – любовь предстает обязательно безответной и безнадежной.
Стержень тюркской и персидской поэзии, ключевая стилистическая фигура – это гипербола (преувеличение).
Любовь – пылкая, пламенная, горящая; страстные строки окрашены во все оттенки красного.
«Рдяный, алый, багряный, рубиновый» – красный цвет встречается в стихах наиболее часто, — цвет пламени, в котором пылает душа влюбленного, цвет крови, страдания, недуга.
Любовь в восточной поэзии – это тяжелый недуг, неисцелимый, приносящий адские муки.
Заурядная «рана на сердце» не устраивает исламских поэтов, и они восклицают:
«Меч разлуки мне грудь на сто клочьев рассек,
Сотни тысяч он ран мне нанес – посмотри.
Сердце — рана сплошная, рубец на рубце»
(Надира)
А иной раз в страданиях поэты доходят до крайности, и в результате на свет появляются строки, словно бы позаимствованные из сценария триллера:
«О меч мучений, взрежь мне грудь, на части рассеки!
А ты, о друг, развороши кровавые куски».
(Хусайни)
Конечно, это уже крайняя степень отчаяния. Обычно все же автор ограничивается «сотнями тысяч ран»
Алый цвет также символизирует эффектную, ослепительную красоту возлюбленной. Чтобы усилить свою привлекательность и окончательно погубить несчастного поэта, девушка надевает красные одежды:
«Ты наряд надела красный, краше быть стократ желая.
Принарядилась, хороша, краса моя прекрасная —
Знать, кровь мою пролить спеша, она оделась в красное!»
(Машраб)
Но кто же эта «краса прекрасная», жестоко терзающая поэтов? Ясно, что не простая смертная:
«Ты ангел, или человек, иль гурия — понять нельзя,
Но милостей твоих и нег утратить благодать нельзя».
(Машраб)
Или:
«Весь сонм красавиц искони гордился службою тебе:
Ты – повелитель их, они – твоею ратью нареклись».
(Мунис)
Для воссоздания облика красавицы существует богатейший образный арсенал. Перечислим лишь немногие из ЧАСТО ИСПОЛЬЗУЕМЫХ МЕТАФОР:
Лик девушки в обрамлении темных локонов – словно луна во тьме ночи. Лик ее сияет влюбленному, затмевая горние светила.
Ланиты ее – розы, губы – рубины.
Уста столь малы, что их почти не видно (здесь гиперболу заменяет литота, преуменьшение).
Очи красавицы – нарциссы, ресницы – кинжалы, которыми девушка ранит влюбленное сердце.
Как оружие использует красавица брови, взведенные, подобно лукам.
Кудри ее – силки, тенета для бедного воздыхателя.
Дыхание девушки живительно, словно дыхание Исы, и она вздохом может воскресить погибшего от любви.
Стан бессердечной красавицы строен, словно кипарис, который рядом с девушкой кажется согбенным. Также стан сравнивается с буквой «алиф», первой в арабском алфавите: алиф – это вертикальная палочка.
Вообще, сравнение с буквами, — очень интересная особенность восточной поэзии. На Ближнем и Среднем Востоке существовал культ письменного слова:
«Рожденное разумом, слов существо,
Не ставши записанным, будет мертво…»
(Мунис)
И буквы, выписанные искусной рукою каллиграфа, — изящные знаки, певучим узором свивающие мудрость, воспринимаются такими же равноправными объектами реальности, как и цветы, травы, драгоценные камни и другие предметы сравнения.
«Я в буквах ищу сравнений: как «нуны» — дуги бровей,
Как «сад» – у очей-нарциссов миндальный изгиб орбит».
(Надира)
А вот буква «даль» (дуга) – похожа на сломленного горем влюбленного, терзаемого муками ревности. Ведь пленительная, но коварная девушка пирует с соперниками героя, в то время как он томится в одиночестве.
А порой вероломная красавица не удовлетворяется земными мучениями поклонника и замышляет погубить и его душу. Будучи неправоверной, она предлагает герою отречься от ислама, надев красный пояс-зуннар, который в мусульманских странах носят христиане:
«Вот ведь дева-христианка! Вмиг меня лишила веры:
Мне зуннар дала смутьянка – «Вот, надень!» – мол, что за дело!»
(Машраб)
Страдания лирического героя – один из самых распространенных мотивов газели:
«Нет, никому не ведомы те беды, что терплю я,
А застенать – так бедами все небо расколю я!»
(Машраб)
Помимо уже приведенных метафор ран и прочих тяжких телесных повреждений, часто для выражения остроты любовных мук используются образы огня и дыма. С огнем все понятно – и в европейской традиции выражение «сгореть в огне любви» вполне легитимно, как и образ мотылька, гибнущего в пламени свечи:
«Если крови моей жаждешь ты, меча ресницы-стрелы,
Мотыльком лететь на светоч я, забыв покой, мечтаю».
(Машраб)
Но несколько непривычно для нас выглядит сравнение дыма со стоном. Стон страдающего влюбленного возносится ввысь, подобно дыму, — застилает темной пеленой все небеса. Сердце его кричит, точно сова в заброшенном доме. А иногда сердце вовсе покидает несчастного героя, и он отправляется на его поиски:
«Я повсюду бродил, заплутавшее сердце искал –
Где безумное скрылось – в морях ли, в пустынях, у скал?»
(Хусайни)
Чтобы излечиться от любовного недуга, герой посещает погребок пирующих. Прекрасный юноша-кравчий подает ему фиал вина, алого, точно кровь. В «кабачке небытия» влюбленный обретает блаженное забвение.
«О сердце, ты утешилось в разлуке,
Печаль и смерть вином гоня навеки»
(Навои)
Разумеется, в газелях встречаются и иные мотивы. Также весьма многообразны и тропы, перечислить которые в одной статье невозможно.
Автономность бейта
Как правило, в газели нет фабульной и образной динамики, присутствующей в произведениях европейской поэзии (в балладе – сюжетная горизонталь, в сонете – развитие идеи (тезис, антитезис, синтез) и т.п.). Образ и мысль получают развитие внутри отдельного бейта, завершенного и синтаксически, который как бы автономен, самостоятелен. Газель – это сумма отдельных высказываний «на данную тему». В европейской поэзии такую же «строфическую суверенность» имеют стансы.
Форма Газели проникла в европейскую поэзию, особенно в немецкую: ее писали И. Гете, Ф. Боденштедт, А. Платен и др. В русской литературе газель писали А. Фет, В. Брюсов, Вяч. Иванов, М. Кузмин. Эта форма, как и другие формы восточной лирической поэзии, не привилась на русской почве и является лишь опытом поэтической стилизации. Как специфическая разновидность восточной поэзии, газель требует применения признаков восточного стиля — особого строя поэтической философии, пышной метафоричности, условной гиперболы и пр.
В заключение, приведу еще несколько примеров газели.
№3. Из Алишера Навои в переводе С. Иванова
Ее краса — диван стихов, в нем брови в первый стих слились,
Писец судьбы предначертал им полустишьями срастись.
Был так жесток весенний град ее небесной красоты,
Как будто самоцветы звезд небесная низвергла высь.
От стонов огненных моих все горло сожжено до уст:
Когда из уст не звук, а стон услышишь, сердце, — не сердись.
Потоки слез моих — как кровь, не утихают ни на миг,
И странно ли, что в муках я, — ведь слезы кровью налились!
Была сокрыта скорбь моя, но кубок хлынул через край,
В забаву людям боль души рыданьями взметнулись ввысь.
А ей укромный угол люб, вино да горстка миндаля —
Что ж делать, если любо ей таким даяньем обойтись!
Любимая, мелькнув, ушла, похитив сердце Навои, —
Приди ко мне еще хоть раз — хотя бы жизнь отнять вернись!
№4. Из Алишера Навои в переводе С. Иванова
У любимой над крышей не голуби стаей кружат,
Это пери, как птицы, слетелись для нег и услад.
Или ангелы стайкой сюда устремили полет,
Над любимой кружатся, тая очарованный взгляд?
Или это плененных ее красотою сердца,
Словно легкие птицы, над крышей спускаясь, парят?
Или голуби вьются и письма влюбленных несут,
Вновь парят и взмывают, не в силах вернуться назад?
Дай вина, виночерпий, поймаем с тобой голубей —
Я по той, что их кормит, смертельной печалью объят.
Голубь, что ты скрываешь под шелковым пухом крыла?
Передай ей записку, где строчки тоскою горят.
Навои, ты, как голубь, к ногам луноликой слети
И, взмывая крылами, пари и спускайся стократ.
№5. Из Алишера Навои в переводе С. Иванова
Встречай вином и вечер, и восход,
Лишь кабачок — спасенье от невзгод.
Налей фиал, что на тюльпан похож,
Едва лишь день тюльпаном расцветет.
Пей дотемна, ночь освежит твой вздох
Прохладою, спустившейся с высот.
Пей до поры, когда светило дня
В степи небес, как странник, побредет.
И кубок свой из рук не выпускай:
Хозяин не назначил чашам счет.
Когда твой рок послал тебе беду,
Изменишь ли его круговорот?
Ты, Навои, в тернистых путах зла —
Подай, господь, спасенье от тенет!
№6. Из Шамсиддина Хафиза в переводе К. Липскерова
Дам тюрчанке из Шираза Самарканд, а если надо –
Бухару! А в благодарность жажду родинки и взгляда.
Дай вина! До дна! О кравчий! Ведь в раю уже не будет
Мусаллы садов роскошных и потоков Рокнабада .
Из сердец умчал терпенье – так с добычей мчатся тюрки –
Рой причудниц, тот, с которым больше нет ширазцу слада.
В нашем жалком восхищенье красоте твоей нет нужды.
Красоту ль твою украсят мушки, краски иль помада?
Красота Юсуфа, знаю, в Зулейхе зажгла желанья,
И была завесы скромной ею сорвана преграда.
Горькой речью я утешен, – да простит тебя создатель –
Ведь в устах у сладкоустой речь несладкая – услада.
Слушай, жизнь моя, советы: ведь для юношей счастливых
Речи о дороге жизни – вразумленье, не досада.
О вине тверди, о пляске – тайну вечности ж не трогай:
Мудрецам не поддается эта темная шарада.
Нанизав газели жемчуг, прочитай ее, – и небом
В дар тебе, Хафиз, зажжется звезд полуночных плеяда.
№7. Из Хафиза в переводе А. Фета
Ты не шли упреков в буйстве в гульбищах не новичку,
Ведь его грехов не впишут, праведник, тебе в строку.
Будь самим собой, что сеял — то и жни, не следуй мне:
Я тебя в свои молитвы и грехи не вовлеку.
Ведь любовь живет в мечетях, и живет она в церквах.
Нужен друг святоше, нужен вольному весельчаку.
Не один с порога дома благочестия я пал,
И Адам не добыл рая на земном своем веку.
Коль, Хафиз, пригубишь кубок в Судный день – из кабачка
Мигом в рай ты будешь поднят, хоть был мил и кабачку.
№8. Из Ш. Хафиза в переводе В. Державина
В царство розы и вина – приди!
В эту рощу, в царство сна – приди!
Утешь ты песнь тоски моей:
Камням эта песнь слышна! – Приди!
Кротко слез моих уйми ручей,
Ими грудь моя полна, – приди!
Дай испить мне здесь, во мгле ветвей,
Кубок счастия до дна! – Приди!
Чтоб любовь дотла моих костей
Не сожгла – она сильна! – Приди!
Но дождись, чтоб вечер стал темней!
Но тихонько и одна – приди!
№9.Из Гассан-Оглы Иззэддина (азерб.. поэт 13-14 вв) в переводе П. Антокольского:
Ты душу выпила мою, животворящая луна!
Луна?-— Краса земных невест! Красавица, вот кто она.
Мой идол! Если я умру, пускай не пенится графин.
Какая пена в нем? — Огонь. Он слаще крепкого вина.
От чаши, выпитой тобой, шумит у друга в голове.
Какая чаша? — Страсть моя. Любовь — вот чем она пьяна.
Царица! Сладкой речью ты Египту бедами грозишь;
Все обесценится, падет на сахарный тростник цена.
Покуда амбра не сгорит, ее не слышен аромат.
Какая амбра? — Горсть золы. Какой? Что в жертву предана.
С младенчества в душе моей начертан смысл и образ твой.
Чей смысл? Всей жизни прожитой. Чей образ? Снившегося сна.
Гасан-Оглы тебе служил с той верностью, с какой умел.
Чья верность? Бедного раба. Вот почему любовь верна.
В подборке материалов использованы выдержки из статьи Дины Шаталовой «Жанр газели»

Восточная газель

Газель является лирическим стихотворением, в котором рифмуются два полустишия первого бейта, причём затем та же рифма (монорим) сохраняется во всех вторых полустишиях каждого последующего бейта по типу «aa, ba, ca, da» и т. д. Первое полустишие называется — мэтлэ, а последнее полустишие — мэгтэ. В последнем бейте газели нередко называется поэтическое имя (тахаллус) автора.

В рифме газели часто употребляется редиф. Газель без начального бейта «aa» называется «отрывком».

Обычно в поэтических сборниках (диванах) газели не имели названий и располагались по алфавиту, согласно последней букве рифмуемого слова.

Газель как форма начала складываться в IX—X веках, и нашла своё отражение в творчестве классиков персидской литературы Низами, Саади, Хафиза, Хагани и Джами. Эта форма встречается и у некоторых азербайджанских и османских авторов, таких как Физули, Саиба Табризи а также у узбекского поэта Навои и крымского хана Гази II Герая (Газайи).

Своей окончательной формы газель достигла в творчестве Хафиза. Именно он закрепил каноны газели. Лирический герой, от имени которого написана газель, противопоставляется «ей», «ему» (возлюбленной, судьбе, горестям мира, властителю, Всевышнему — при этом в персидском языке нет грамматической категории рода). Герой газели стремится слиться с предметом своего желания, преодолеть разделяющую их пропасть, но это противоречие никогда не разрешается. Именно эта особенность придает газели черты сжатой пружины, именно в этом — секрет её высочайшего эмоционального, психологического, философского напряжения.

Европейская имитация газели

Форма, условно воспроизводящая газель, с рифмовкой по типу «ab, cb, db, eb» и т. д., получила благодаря переводам распространение в немецкой (Фридрих Рюккерт, Август фон Платен и др.) и русской поэзии (А. А. Фет, Вячеслав Иванов, В. Я. Брюсов, Михаил Кузмин, Н. Гумилев и другие).

Существует два вида подражательной европейской газели: в первом все нечётные стихи (за исключением первого) не рифмуются, все же чётные дают одинаковую с первым стихом рифмовку, например:

Дионисова отрада Красный пурпур винограда, Темнокосный плющ — другая, Третья — ты, царица сада. И тебе, Киприда, розе Нежной — нег богиня — рада

и т. д. (В. Иванов).

Второй вид основан, помимо повторения рифм, на повторении слова, следующего за рифмой (так называемого редифа), и даёт следующий вид:

Твои глаза, как два агата, Пери. Твои уста красней граната, Пери. Прекрасней нет от древнего Китая До Западного калифата, Пери. Я первый в мире, и в садах Эдема Меня любила ты когда-то, Пери

и т. д. (Гумилёв)

В европейской имитации газели вид рифмы (то есть мужская, женская, дактилическая), размер и количество стихов — произвольное.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *