Японские танки стихи


Из сердцевины пиона
Медленно выползает пчела…
О, с какой неохотой!
Японское лирическое стихотворение хокку (хайку) отличается предельной краткостью и своеобразной поэтикой.
Народ любит и охотно создает короткие песни — сжатые поэтические формулы, где нет ни одного лишнего слова. Из народной поэзии эти песни переходят в литературную, продолжают развиваться в ней и дают начало новым поэтическим формам.
Так родились в Японии национальные стихотворные формы: пятистишие — танка и трехстишие — хокку.
Танка (буквально «короткая песня») была первоначально народной песней и уже в седьмом-восъмом веках, на заре японской истории, становится законодательницей литературной поэзии, оттеснив на задний план, а потом и совершенно вытеснив так называемые длинные стихи … Хокку отделилось от танки много столетий спустя, в эпоху расцвета городской культуры «третьего сословия». Исторически оно является первой строфой танки и получило от нее богатое наследство поэтических образов.
Древняя танка и более молодое хокку имеют многовековую историю, в которой периоды расцвета чередовались с периодами упадка. Не один раз эти формы находились на грани исчезновения, но выдержали испытание временем и продолжают жить и развиваться еще и в наши дни. Такой пример долголетия не является единственным в своем роде. Греческая эпиграмма не исчезла даже после гибели эллинской культуры, а была принята на вооружение римскими поэтами и поныне сохранилась в мировой поэзии. Таджикско-персидский поэт Омар Хайям создал замечательные четверостишия (рубай) еще в одиннадцатом — двенадцатом веках, но и в нашу эпоху народные певцы в Таджикистане слагают рубай, вкладывая в них новые идеи и образы.
Очевидно, краткие стихотворные формы — насущная потребность поэзии. Такие стихи можно сочинить быстро, под влиянием непосредственного чувства. Можно афористически, сжато выразить в них свою мысль так, чтобы она запоминалась и переходила из уст в уста. Их легко использовать для похвалы или, наоборот, язвительной насмешки.
Интересно отметить попутно, что стремление к лаконизму, любовь к малым формам вообще присущи японскому национальному искусству, хотя оно великолепно умеет создавать и монументальные образы.
Потеснить танку и на время вырвать у нее первенство смогло только хокку, еще более короткое и лаконичное стихотворение, зародившееся в среде простых горожан, которым были чужды традиции старой поэзии. Именно хокку стало носителем нового идейного содержания и лучше всего сумело откликнуться на запросы растущего «третьего сословия».
Хокку — лирическое стихотворение. Оно изображает жизнь природы и жизнь человека в их слитном, нерасторжимом единстве на фоне круговорота времен года.
Японская поэзия является силлабической, ритмика ее основана на чередовании определенного количества слогов. Рифмы нет, но звуковая и ритмическая организация трехстишия — предмет большой заботы японских поэтов.
Хокку обладает устойчивым метром. В каждом стихе определенное количество слогов: пять в первом, семь во втором и пять в третьем — всего семнадцать слогов. Это не исключает поэтической вольности, особенно у таких смелых поэтов-новаторов, каким был Мацуо Басё 1 (1644—1694). Он иногда не считался с метром, стремясь достигнуть наибольшей поэтической выразительности.

БАСЁ
Покидая родину
Облачная гряда
Легла меж друзьями… Простились
Перелетные гуси навек.
* * *
Роща на склоне горы.
Как будто гора перехвачена
Поясом для меча.
* * *
Майских дождей пора.
Словно море светится огоньками
Фонари ночных сторожей.
* * *
Иней его укрыл,
Стелет постель ему ветер.
Брошенное дитя.
* * *
Сегодня «травой забвенья»
Хочу я приправить мой рис,
Старый год провожая.
* * *
В небе такая луна,
Словно дерево спилено под корень:
Белеется свежий срез.
* * *
Желтый лист плывет.
У какого берега, цикада,
Вдруг проснешься ты?
* * *
Все выбелил утренний снег.
Одна примета для взора —
Стрелки лука в саду.
* * *
Как разлилась река!
Цапля бредет на коротких ножках
По колено в воде.
* * *
Тихая лунная ночь…
Слышно, как в глубине каштана
Ядрышко гложет червяк.
* * *
На голой ветке
Ворон сидит одиноко.
Осенний вечер.
* * *
Во тьме безлунной ночи
Лисица стелется по земле,
Крадется к спелой дыне.
* * *
Кишат в морской траве
Прозрачные мальки… Поймаешь —
Растают без следа.
Весной собирают чайный лист
Все листья сорвали сборщицы…
Откуда им знать, что для чайных кустов
Они — словно ветер осени!
В хижине, крытой тростником
Как стонет от ветра банан,
Как падают капли в кадку,
Я слышу всю ночь напролет.
В день высокого прилива
Рукава землею запачканы.
«Ловцы улиток» весь день по полям
Бродят, бродят без роздыха.
Ответ ученику
А я — человек простой!
Только вьюнок расцветает,
Ем свой утренний рис.
* * *
Ива склонилась и спит.
И кажется мне, соловей на ветке
Это ее душа.
* * *
Топ-топ — лошадка моя.
Вижу себя на картине —
В просторе летних лугов.
* * *
Далекий зов кукушки
Напрасно прозвучал. Ведь в наши дни
Перевелись поэты.
Стихи в память поэта Сэмпу
К тебе на могилу принес
Не лотоса гордые листья —
Пучок полевой травы.
В доме Кавано Сёха стояли в надтреснутой вазе
стебли цветущей дыни, рядом лежала цитра без
струн, капли воды сочились и, падая на цитру,
заставляли ее звучать
Стебли цветущей дыни.
Падают, падают капли со звоном..
Или это — «цветы забвенья»?
* * *
В тесной хибарке моей
Озарила все четыре угла
Луна, заглянув в окно.
Недолгий отдых в гостеприимном доме
Здесь я в море брошу наконец
Бурями истрепанную шляпу,
Рваные сандалии мои.
* * *
Послышится вдруг «шорх-шорх».
В душе тоска шевельнется…
Бамбук в морозную ночь.
На чужбине
Тоненький язычок огня, —
Застыло масло в светильнике.
Проснешься… Какая грусть!
* * *
Ворон-скиталец, взгляни!
Где гнездо твое старое?
Всюду сливы в цвету.
* * *
Встречный житель гор
Рта не разомкнул. До подбородка
Достает ему трава.
* * *
На луну загляделись.
Наконец-то мы можем вздохнуть! —
Мимолетная тучка.
* * *
Как свищет ветер осенний!
Тогда лишь поймете мои стихи,
Когда заночуете в поле.
* * *
И осенью хочется жить
Этой бабочке: пьет торопливо
С хризантемы росу.
* * *
Цветы увяли.
Сыплются, падают семена,
Как будто слезы…
* * *
Порывистый листобой
Спрятался в рощу бамбука
И понемногу утих.
На Новый год
Сколько снегов уже видели,
Но сердцем не изменились они —
Ветки сосен зеленые!
* * *
Внимательно вглядись!
Цветы «пастушьей сумки»
Увидишь под плетнем.
* * *
О, проснись, проснись!
Стань товарищем моим.
Спящий мотылек!
Памяти друга
На землю летят,
Возвращаются к старым корням…

Разлука цветов!
* * *
Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.
Другу, уехавшему в западные провинции
Запад, Восток —
Всюду одна и та же беда,
Ветер равно холодит.
Хожу кругом пруда
Праздник осенней луны.
Кругом пруда, и опять кругом,
Ночь напролет кругом!
Кувшин для хранения зерна
Вот все, чем богат я!
Легкая, словно жизнь моя,
Тыква-горлянка.
* * *
Этой поросшей травою
Хижине верен остался лишь ты,
Разносчик зимней сурепки.
* * *
Первый снег под утро.
Он едва-едва пригнул
Листики нарцисса.
* * *
Вода так холодна!
Уснуть не может чайка,
Качаясь на волне.
* * *
С треском лопнул кувшин:
Ночью вода в нем замерзла.
Я пробудился вдруг.

ЯПОНСКИЕ ПЯТИСТИШИЯ — ВЕДУЩИЕ ПОЭТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ И ПРИЁМЫ ЯПОНСКОГО СТИХОСЛОЖЕНИЯ.
О том, что такое японская поэзия, хорошо сказал поэт X века, автор первого трактата о поэзии Ки-но Цураюки: «Песни Ямато! Вы вырастаете из одного семени — сердца и превращаетесь в мириады лепестков речи, в мириады слов. И когда слышится голос соловья, поющего среди цветов, или голос лягушки, живущей в воде, хочется спросить: что же из всего живого на земле не поёт своей собственной песни?»
И действительно, японская поэзия — это поэзия, растущая из сердца, это, прежде всего поэзия чувств, проникновенной любви к родной природе, тонкого ощущения красоты окружающего мира. Поэзия всегда щедро наполняла душевный мир японского народа, и для его лучших певцов она всегда была выражением жизни, а жизнь для них всегда была поэзией. Это особое поэтическое видение мира создало в Японии богатства лирической поэзии. Японские поэты справедливо называют свою страну «страной песни» — «ута-но куни».
Ещё задолго до того, как зазвенели в Западной Европе песни провансальских трубадуров и немецких миннезингеров, на далёких восточных островах японские певцы в VII — VIII веках уже слагали танка о любви и природе.
Танка (или мидзикаута) означающая «короткая песня». Это пятистишие, излюбленная, традиционная форма японской лирики, её умели слагать все, не только поэты. Это была подлинно народная форма стиха.
Форма (арисама) песни (ута) — это 31 знак, всего — пять стихов. Дело в том, что разбитие на слоги именно с такой размерности: пять-семь-пять-семь-семь не случайно, к этому привели конкретные традиционные приёмы вака.
Например, приём «изголовье» (макура-котоба). В первую строку первой строфы ставится эпитет. Эпитет сильный, яркий. И традиционный – «извечный», «великий», «блистающий», «играющий», «подобный заре», «подобный закату» и прочие (большинство их адекватно одним словом не переводятся на русский язык).
Особенность применения этих эпитетов в том, что:
— Все они должны относиться только к определенным образам. Например, эпитет «извечный» относится к образам «небеса», «луна», «дожди», «облака», ко всем небесным образам, но вот к образу «море» или «горы» его применить нельзя, это грубая ошибка! К образу моря относился эпитет «белопенный»» к образу женщины эпитет «чёрный, подобный богине», относился к описанию волос. И т.д.
— Все они имеют или пяти-, или семисложное строение: «хисиката-но» (извечный), «аратама-но» (новояшмовый), «нубатама-но» (подобный плодам тута), «курогами-но» (чёрный, подобный богине), «сиронами-но» (белопенный)
Таким образом, «изголовье» сразу же задавало стихотворению ритмический и образный рисунок. Начиная с «изголовья» строфу, поэт сразу же получал готовую пятисложную первую строчку и развивал образ далее.
Л.М. Ермакова пишет, что для большинства японских авторов «эволюция поэтической формы танка выглядит следующим образом: вначале первая часть стихотворения (5-7) слогов и вторая часть (5-7-7) были независимы друг от друга. В первой чаще всего изображалось состояние природы, задавался некий пейзаж, во второй — конкретные человеческие проявления: поздравление, любовь, шутка и пр. Со временем обе части стали сочиняться одним человеком, связь исполнения с обрядовыми песнопениями ослабла, и началось формирование пятистишия как жанра литературной поэзии, в котором на уровне композиции доныне сохраняются следы исполнения двумя полухориями» (Ермакова, неопубликованная статья «Ритуально-мифологические корни поэзии вака») http://www.haikupedia.ru/дьяконова1
Танка показывает, прежде всего, личные чувства автора — хотя и использует для этого образы природы. Обычно танка достаточно чётко делится паузой на две части — первые три строки и последние две, либо две первые и три последние. Одна половинка – «картинка из природы», другая – «чувство» (хотя это лишь один общий тип танка):
град колотит
по листьям бамбука…
и холод…
думаю, как трудно
засыпать одной
/Ума-но-Найси/
Ни само стихотворение в целом и ни один из составляющих её стихов не могут быть рассечены на две равновеликие половины. Гармония танка держится на неустойчивом и очень подвижном равновесии. Это один из главных законов её структуры, и возник он далеко не случайно. Танка — это не простое пятистишие. В пяти строчках нужно отразить и природный образ, желательно в остановленном мгновении, и переживания, вызванные этим образом. Эти два мира могут быть разнесены по разным строфам, а могут проходить, сливаясь, через всё произведение, даже в классических танка не всегда чётко выделяется структурная двустрофность. На мой взгляд, двустрофность в танка определяется не синтаксической конструкцией (точкой или многоточием, разделяющими хокку и агэку паузой) и тем более, не пробелом между строфами (хотя и такое построение возможно), а наличием смысловой связи между строфами и ассоциативной связи между природным и чувственным образом.
Одна из особенностей японской поэзии — это отсутствие олицетворения, олицетворение все же имеет место, однако очевидно, что персонификация в японском духе «зиждется на качественно ином характере взаимоотношений субъекта и природы» .
В первой поэтической антологии Манъёсю есть стихотворение:
Услышав первый крик,
Вернувшихся гусей,
Расцвел у дома моего,
Осенний хаги .
Приди, мой друг, полюбоваться на него.
(Пер. А.Е. Глускиной, книга 10, 2276)
Речь идёт о таком полном слиянии предметов, явлений в «едином природном поле», что олицетворение не воспринимается японцами как литературный приём.
В отличие от «чистых образов» хайку, поэзия танка использует сравнения, аллегории, игру слов, рассуждения —
длинную нитку
совью из звуков
моих рыданий,
и нанижу на нее
жемчуг моих слез
(Исе)
Танка часто связывает события, случающиеся в разных местах и в разное время (в то время как хайку обычно ловит «суть момента») —
то ближе, то дальше
жалобный стон чаек
с берега моря —
так узнаю, когда прилив,
когда отлив
(Ота Докан)
Иногда танка строится на игре слов. Самый простой случай — «вертящееся слово». Это слово, которое может иметь два разных значения. Оно ставится где-то в середине стихотворения, где и происходит «поворот»: при чтении первой половины танка кажется, что слово выступает в первом значении, однако в «дописке» оно как бы поворачивается другой стороной и приоткрывает другой смысл. Иногда этот трюк усиливается эффектом синтаксической неопределенности: неясно, где заканчивается одно предложение и начинается другое, вот так примерно —
если есть семечко
вырастает сосна на скалах
бесплодных
попыток встретиться не прекратим
если верим в нашу любовь
(Неизвестный автор)
В более сложных случаях игра строится на омонимах — одинаково звучащих словах, имеющих разное значение. Вроде блоковского «истина в вине» — там вино или вина? Или вот ещё, такое типичное объявление: «продаются крылья от старого москвича» — угадайте, от чего или от кого крылья? Так в танка обыгрываются «расшифрованные» названия мест (Осака – «Застава Встреч»), растений («мацу» — означает «сосна» или «ждать») или животных (слова «цикады» и «весь день» звучат одинаково).
Также использовался классический приём «какэтоба». Какэкотоба (кaкэ-котобa – «поворотное слово») — этот приём имел различные названия в разные периоды развития японской поэзии. Вариативность названий свидетельствовала о том, что каждая новая эпоха выдвигала на первый план новые функции и возможности этого приёма, но во все времена оставался способ построения какэкотоба: обыгрывание омонимии и полисемии слов.
Суть какэкотоба заключается в том, что в поэтическом тексте употребляется слово, имеющее несколько омофонов, таким образом, значение каждого из них участвует в создании особого смысла стиха.
Под омофонами при характеристике какэкотоба понимаются одинаково звучащие слова, независимо от того, есть ли между ними отношения семантической производности.
http://www.haikupedia.ru/
Весь день! Весь день!
Слышу я перекличку.
Как надсадно кричат.
Кого вы ждёте, цикады,
весь день у Заставы Встреч?
/Митицуна-но хаха (пер. В. Сановича)/
Хана-но иро ва
Уцури кэри на
Итадзура ни
вага ми ё ни фуру
нагамэ сэси ма ни
Вот и краски цветов
поблекли, пока в этом мире
я беспечно жила
созерцая дожди затяжные
и не чая скорую старость
(Оно-но Комати)(«Кокинвакасю», № 113)
Какэкотоба — слово с двойным значением, создающее эффект омонимической метафоры. Здесь целых три какэкотоба, и каждое несёт в себе смысл, дополняющий стих, делающий его многомерным. Иро — означает и краски, и любовь. Фуру — идти и лить, а в другом значении — стареть. Нагамэ — затяжные дожди, а в другом значении — созерцать. При переводе передать все эти значения почти невозможно.
В старинной поэзии хранилось великое множество постоянных эпитетов и устойчивых метафор. Метафора привязывает душевное состояние к знакомому предмету или явлению и тем самым сообщает зримую, осязаемую конкретность и словно останавливает во времени. Слёзы трансформируются в жемчуга или багряные листья (кровавые слёзы). Тоска, разлуки ассоциируется с влажным от слёз рукавом. Печаль об уходящей юности персонифицируется в старом дереве вишни…В маленьком стихотворении каждое слово, каждый образ на счету, они приобретают особую весомость, значимость. Поэтому очень важна была символика — знакомый всем язык чувств.
Ещё один весьма популярный поэтический приём, выдержавший испытание временем, — энго, «связанные слова», то есть слова одного ассоциативного ряда. Например, «роща» – «деревья», «листва»; «море» – «волна», «лодки», «рыбаки»; «храм» – «молитва», «священник», «монах», «колокол», «божество»; «перелетные гуси» – «далекий родной край», «разлука», «весть от милой» и т. д. Располагаясь в замкнутом пространстве маленького пятистишия, одно, два или три энго создают дополнительную аллюзивную связь, которая может быть, по обстоятельствам, прямой и вполне понятной или же опосредованной и требующей напряженной работы мысли. Обычно энго встречаются в сочетании с другими поэтическими приемами, как в следующем стихотворении Осикоти-но Мицунэ:
адзуса юми
хару татиси ёри
тоси цуки-но
иру га готоку мо
омоваюру кана
С той поры, как весна,
подобная луку тугому,
осенила наш край,
мне все кажется – словно стрелы,
дни и месяцы пролетают…
(«Кокинвакасю», № 127)
Здесь мы видим богатый спектр тропов. Адзуса юми («словно лук из древа катальпы») – это макуракотоба, относящаяся к хару («весне»); хару – какэкотоба, означающая одновременно «весна» и «натягивать» (лук); иру, что означает «стрелять из лука», служит энго к юми («луку»). Кроме того, здесь присутствует ещё один чисто риторический приём – эмфатическая частица кана в конце стихотворения.
Довольно типичен приём мидатэ (метафорическое иносказание). Например, страдания безответной любви передаются через образ безутешной горной кукушки, трубящего оленя или поющего сверчка:
Вечерний сверчок —
во мгле на равнине росистой
любимой своей
поет он сладчайшую песню,
все ту же сладчайшую песню…
(Сайто Мокити)
Что касается обычных поэтических тропов, сравнимых с понятиями западной поэтики, то из них наиболее часто используются сравнение, смысловой, а порой и грамматический параллелизм, антитеза, метафора. Изредка встречается олицетворение и совсем редко — гипербола.
Популярным поэтическим приёмом является также инверсия, которая на пространстве в 31 слог способна резко менять ритмическую тональность и эмоциональную окраску стиха. http://www.ru-jp.org/dolin_02.htm
О ритмике вака — http://www.stihi.ru/2015/10/31/387).
В конкурсах танка многие участники в своих комментариях уделяли особое внимание ритмике конкурсных произведений. Обращали внимание на сбой ритма. Например, когда в одной или в двух строках один стихотворный размер (ямб или анапест к примеру), а в последующей стихотворный размер менялся (к примеру, на хорей или дактиль), это квалифицировалось как сбой ритма. Предлагаю учиться на переводах Александра Долина. Александр Долин — советский и российский японист, переводчик, писатель, поэт. Доктор филологических наук, профессор. Значит, нам есть чему учиться у него. http://www.stihi.ru/avtor/aleksanderdolin
Возьмём на выбор несколько переводов танка (вака) из книги «Шедевры японской классической поэзии в переводах Александра Долина» Москва, изд. ЭКСМО, 2009 г. с последующей рассмотрением ритмики.
Пример 1.
Ки-но Цураюки
Сложено в первый день весны
В день начала весны
растопит ли все-таки ветер
тот покров ледяной
на ручье, где берем мы воду,
рукава одежд увлажняя?..
стр.47
слоги
6/9/6/9/9
ритмика
_ _ ! _ _ !
_ ! _ _ ! _ _ !
_ _ ! _ _ !
_ _ ! _ _ ! _ ! _
_ _ ! _ ! _ _ ! _
Стихотворные размеры по строкам
1 – двустопный анапест
2 – трёхстопный амфибрахий (последний слог усечённый)
3 – анапест
4 – двустопный анапест + одностопный амфибрахий
5 – одностопный анапест + двустопный амфибрахий
Мы все заметили столкновение согласных «береММы воду». Но это ведь поётся, верно?
Пример 2.
Аривара-но Арихара
При виде цветущей вишни в усадьбе Нигиса
Если б в мире земном
вовсе не было вишен цветущих,
то, быть может, и впрямь
по весне, как всегда, спокойно,
безмятежно осталось бы сердце…
стр.69
слоги
6/10/6/9/10
Ритмика
_ _ ! _ _ !
_ _ ! _ _ ! _ _ ! _
_ _ ! _ _ !
_ _ ! _ _ ! _ ! _
_ _ ! _ _ ! _ _ ! _
Стихотворные размеры по строкам:
Во всех строках кроме четвёртой – анапест. В четвёртой строке – двустопный анапест + амфибрахий.
Вопрос — есть ли сбой ритма???
Рифмы как таковой в танка нет, поэтому эта особенность ограниченной в звуковом отношении силлабической системы японского языка часто создаёт «естественную» рифму: иногда скользящую или асимметрическую, иногда анафорическую, иногда внутреннюю, а порой и конечную.
Эти случайные рифмы иногда сосуществуют в одном и том же пятистишии, придавая ему особое музыкальное звучание. Вот пример звуковой организации танка:
Кому то ю мо
Кону току ару о
Кодзи то ю о
Кому то ва матадpи
Кодзи то ю моно о
Скажешь мне: «Приду»,-
И, бывало, не придёшь;
Скажешь: «Не приду»,-
Что придёшь, уже не жду,
Ведь сказала ты: «Не приду».
(Японские пятистишия Перевод с японского А. Глускиной)
Обязательно присутствие определения времени — год, день, время года, и места — вплоть до географических названий.
Киго – это слово, указывающее на то, в какое время происходит действие. Тема связи человека и природы играет огромное значение во всей японской культуре; смена сезонов — один из основных мотивов в поэзии. Киго создаёт своего рода «природный фон», помогающий прочувствовать хайкай. Возможно как прямое указание («зимний вечер», «конец лета»), так и косвенное. Например, «сосулька» предполагает весну, «сбор винограда» — конец лета. В Японии существуют специальные словари «сайдзики», где можно узнать, например, что «луна в дымке» означает весну. http://haiku.ru/frog/def.htm
Словарь русских КИГО – сезонных слов http://stihi.ru/2013/01/07/7485
Чувства автора могут передаваться через образы, связанные с природой и не всегда описываются прямо.
ЮГЭН (яп. «сокровенный, тайный, мистический») — эстетическая категория в японской культуре, обозначающая интуитивное, предполагаемое, нежели явное, очевидное восприятие сущности объекта (в основном, природы, иногда — произведения искусства). Обозначает скорее символическое восприятие явления природы или прообраза произведения. Входит в число десяти форм прекрасного, описанных поэтом Фудзиварой Тэйка. Одним из наиболее точных определений югэн можно признать танка Фудзивара Тосинари, создавшего своё учение о югэн в поэзии:
В сумраке вечера
Осенний вихрь над полями
Пронзает душу…
Перепелиная жалоба!
Селенье Глубокие травы.
Философскую и эстетическую основу вака, безусловно, составило буддийское учение о непостоянстве всего сущего и бренности жизни (мудзёкан). В эпоху «Кокинвакасю» окончательно закрепляется эстетическая основа традиционной поэзии — то уникальное артистическое мироощущение, которое позволяет в скупом суггестивном образе передать всю грандиозность вселенских метаморфоз. Ощущение постоянной сопричастности ставит художника в зависимое положение от всего, что окружает его на земле. И в этом отличие позиции японского художника. Он, в противоположность западному стихотворцу, не творец, не демиург, но лишь медиум мироздания, ищущий предельно лаконичную форму для передачи уже воплощённой в природе прелести бытия, грустного очарования бренного мира. Оттого-то и преобладает в японской поэзии элегическая тональность, даже страстные порывы облекаются в форму печального раздумья. Попытки преодолеть минорный настрой вака и внести в поэзию струю здорового оптимизма, предпринятые в первой половине XX века, имели временный успех, в дальнейшем сошли на нет.
масурао то
омоэру варэ мо
сикитаэ-но
коромо-но содэ ва
тооритэ нурэну
Думал я о себе,
что отважен и крепок душою,
но в разлуке, увы,
рукава одежд белотканых
от рыданий насквозь промокли… «Кокинвакасю», N 113
Тем, кто будет слагать песни, надлежит знать, что существуют разные песни.
1. Есть такие песни, в которых слово прекрасно и есть избыток чувства:
Не правда ли,
Пришла весна?
Увидел я утром:
В Миёсино горы
Подернуты дымкой…
(Песня из «Сюивакасю» (свиток 1-й), автор — Тадаминэ)
2. Есть песни, в которых слово красиво и есть избыток чувства:
Там, у горы Застава встреч,
Уж, верно, гонят лошадей
Из Мотидзуки,
И в чистом зеркале воды
Видны их тени…
(Песня из «Сюивакасю», автор — Цураюки)
Гора и Застава встреч (Аусака) на границе с дальней провинцией Оми неоднократно воспета в поэзии. Там находится источник, мимо которого никто не проходил, не зачерпнув его «чистой воды». Местность Мотидзуки в провинции Синано (ныне префектура Нагано) славилась разведением породистых лошадей. В середине века лошадей ежегодно поставляли ко двору. Обычно в августе их вели в столицу через Заставу встреч.
3. Есть песни, в которых душа хоть и не глубока, но песня интересна.
Когда бы в мире
Вишни
Вовсе не цвели,
И сердце бы весной
Спокойно было…
(Песня из «Кокинвакасю» (№ 53), автор — Аривара-но Нарихира
Автор воспевает вишню возле обители Нагиса-но ин. Цветение вишни было действительно источником «больших волнений». Его с нетерпением ждали, ему радовались, им наслаждались и, наконец, переживали и грустили, когда цветы отцветали. Словом, сердце «не знало покоя».
4. Есть песни, у которых душа и слово в гармонии. Песня льётся ровно и гладко, задуманное излагается интересно.
Остановлюсь и полюбуюсь —
Перед переправой —
На эти осенние листья.
Ведь, если и посыпятся, как дождь,
Река, я думаю, не разольется!
(Песня из «Кокинвакасю» (№ 305.), автор – Мицунэ)
5. Есть песни, которые не назовёшь прекрасными, но и не скажешь о них плохого. Песня, сложенная, как должно.
«Весна пришла», —
Хоть люди говорят,
Я ж так не думаю:
Ведь соловья
Еще не слышно!
(Песня из «Кокинвакасю» (№ 11), автор – Тадаминэ)
6. Есть песни, в которых чувствуется интересный замысел.
Только вчера
Риса побеги
В землю сажали, —
И вот уже шепчутся листья
Под ветром осенним!
(Песня из «Кокинвакасю» (№ 172), автор не известен)
Идея песен — быстротечность времени — была для средних веков уже привычной, но сюжет — самобытный.
7. Есть песни, в которых хороша только часть.
Только подует —
Никнут осенние травы, деревья.
О, ветер горный!
Его ведь недаром
Бурей зовут!
(Песня из «Кокинвакасю» (№ 249), автор — Фунъя-но Ясухидэ)
Фудзивара-но Кинто, очевидно, единственно хорошим местом в этой песне считал образ: «Никнут осенние травы, деревья».
Соль выжигают на взморье,
Грудой ее намывают
Бурные волны прилива.
Как эта соль, участь моя горька.
Стар я уже…
(Источник песни не известен)
Сходная песня есть в «Кокивакасю», которая, возможно, послужила для неё прототипом:
В бухте Нанива,
Солнцем освещенной,
Выжигают соль…
Не так ли и моя судьба горька:
Ведь подошла уж старость!
(Кокинвакасю, № 894,автор не известен)
8. И есть такие случаи, когда о певце не скажешь, что он вовсе не понимает душу вещей.
Отныне даже и не посажу
И любоваться ей не стану.
Травой сусуки:
Лишь в колос выйдет —
Осени печаль пронзает сердце.
(Песня из «Кокинвакасю» (№ 242), автор — Тайра-но Садафуна)
Сусуки — степная трава, но сеяли ее и в садах. Образ песни. Во времена, когда творил Кинто, этот образ уже достаточно примелькался и потому не считался высотой поэтического искусства. И сам сюжет песни достаточно прост, хотя и не лишен поэтичности.
9. А есть такие — когда и слово не гладко, и душа не увлекает.
Горечь жизни!
Если каждый раз,
С нею повстречавшись, убиваться,
Сколько ж раз на дню
Придется умирать!
Источник песни не известен.
Сходного содержания песня имеется в «Кокинвакасю» (свиток 19-й).
Хоть и привлечь стараюсь, —
Словно лука тетиву к себе тяну, —
Все не идешь ты. Ну, так что же!
Коль не придешь,
Хоть издали взгляну!
(Песня из «Сюивакасю»(свиток 18-й), автор — Хитомаро)
Прототипом, очевидно, послужила песня из «Манъёсю» (№ 2640, свиток 11-й). Песня народного происхождения. У этой песни, как у предыдущей, замысел очень простой. И содержание, и сюжет с точки зрения такового ценителя искусства, как Кинто, мало привлекательны. И лексика не поэтична, и «слово» не ласкает слух.
Хочу, чтобы все мы запомнили: не следует слагать песни о том, о чём уже сложены старые песни.
Учась у древних мастеров, утверждает Тэккан (Ёсано Хироси, взявший литературный псевдоним Тэккан (1873–1935)), нужно слагать собственные стихи, черпая вдохновение не в омертвевшем каноне, а в живой природе. Лишь ощутив во всей полноте гармонию мироздания, можно создать полноценные, одухотворенные, мужественные стихи.
«Однако нашими современными поэтами оказались люди, подобных истин не разумеющие. Они во всём копируют древних, спорят о достоинствах копий и всю жизнь готовы провести в копировании… Они знают лишь своих старых мастеров, а ритмы природы и мироздания недоступны их слуху… Они выискали себе в старье каждый что-нибудь по своей мерке и усвоили из творений древних только слабые места». http://ru-jp.org/dolin.htm
Источники подборки материала.
1. А. Долин История новой японской поэзии в очерках и литературных портретах. Поэзия танка в средние века — http://ru-jp.org/dolin_02.htm
2. А. Долин История новой японской поэзии в очерках и литературных портретах. Рождение нового стиха — http://ru-jp.org/dolin_03.htm
3. А. Долин Японская поэтическая традиция. — http://www.stihi.ru/2010/07/08/2858
4. Боронина И.А. Девять ступеней вака. Японские поэты об искусстве поэзии. — М.: Наука, 2006
5. Дьяконова Е.М. Поэзия японского жанра трёхсиший (хайку). Происхождение и главные черты. — http://philology.ru/literature4/dyakonova-02.htm
6. Кокинвакасю (Собрание старых и новых японских песен). Токио, 1969. (перевод с японского А.А.Долин)
7. Комментарии к турниру-1 Жемчужина-вака Мейдзи — http://www.stihi.ru/2016/04/02/11525
8. МАНЪЁСЮ (СОБРАНИЕ МИРИАД ЛИСТЬЕВ) в 3-х томах. ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. МОСКВА, 1971.(Перевод с японского А. Е. Глускиной)
9. О ритмике, сбоях ритма в танка и в переводах танка — http://www.stihi.ru/2015/10/31/387
10. Сад Рёандзи Конкурсы http://www.stihi.ru/2015/07/23/7454
11. Японские пятистишия «Перевод с японского А. Глускиной» http://coollib.com/b/9200/read

Сборник хайку и танка разных авторов

Из классики:

Башо, Бусон, Исса, Шики

Мацуо Башо (Басе)

1644–1694

Башо прежде всего был мастером «сцепленных строф» — рэнга, и его трехстишия назывались по-старому «хокку» («начальная строфа» рэнги). Термин «хайку» появился позднее, однако именно Башо считается Первым Великим Мастером Хайку, так как именно он был первым, кто писал в жанре «отдельных трехстиший». Согласно Башо, процесс написания стихотворения начинается с проникновения поэта во «внутреннюю жизнь», в «душу» предмета или явления, с последующей передачей этого «внутреннего состояния» в простой и немногословной хокку. Такое умение Башо связывал с принципом-состоянием «саби» («печаль одиночества», или «просветленное одиночество»), что позволяет видеть «внутреннюю красоту», выраженную в простых, даже скупых формах. Это прежде всего означало особый тип всей жизни — Башо жил скромно и уединенно, не имел почти никакой собственности (хотя был неплохого происхождения), много странствовал. Кроме хокку и рэнга, он оставил после себя несколько поэтических дневников (смесь прозы и стихов), из которых самый известный — «Тропа на Север».

На голой ветке Ворон сидит одиноко. Осенний вечер. В небе такая луна, Словно дерево спилено под корень: Белеет свежий срез. Как разлилась река! Цапля бредет на коротких ножках, По колено в воде. Что глупей темноты! Хотел светлячка поймать я — и напоролся на шип. Старый пруд. Прыгнула в воду лягушка. Всплеск в тишине. С треском лопнул кувшин: Вода в нем замёрзла. Я пробудился вдруг. Чистый родник! Вверх побежал по ноге Маленький краб. А ну скорее, друзья! Пойдем по первому снегу бродить, Пока не свалимся с ног. В ловушке осьминог. Он видит сон — такой короткий! Под летнею луной. пер. В. Марковой

Еса Бусон

1716–1784

Среди своих современников Бусон славился больше как художник, чем как поэт. Он превосходно владел китайской тушью и был одним из крупнейших художников, благодаря которым методы китайской живописи получили распространение в Японии. Он знал китайскую философию и поэзию, и сам неплохо писал стихи в классической китайской манере, а также особые стихи на «смешанном» японско-китайском языке. Бусон очень любил творчество Башо и даже сделал иллюстрации к его «Тропе на Север». В собственных хайку Бусона прежде всего чувствуется художник многие из них выглядят как настоящие наброски тушью с натуры (в отличие, скажем, от трехстиший Башо, у которого чаще, чем у Бусона, встречаются хайку-«суждения»).

Зал для заморских гостей Тушью благоухает… Белые сливы в цвету. Коротконосая кукла… Верно, в детстве мама е? Мало за нос тянула! Грузный колокол. А на самом его краю Дремлет бабочка. Прорезал прямой чертой Небеса над Хэйанской столицей Кукушки кочующей крик. Я поднялся на холм, Полон грусти — и что же: Там шиповник в цвету! Хорошо по воде брести Через тихий летний ручей С сандалиями в руке. Два или три лепестка Друг на друга упали… Облетает пион. Зеленую сливу Красавица надкусила… Нахмурила брови. «Буря началась!» — Грабитель на дороге Предостерег меня. пер. В. Марковой

Кобаяши Исса

1762–1826

Исса, в отличие от Башо и Бусона, происходил из бедной крестьянской семьи. Он тоже много странствовал, но в его жизни было больше страданий и борьбы, чем созерцания. Жизнь с мачехой в детстве, нищета, смерть двух жен и нескольких детей — все это сильно сказалось на его поэзии. У Иссы много стихов о самых мелких и незначительных существах — мухах, улитках, вшах. Тем не менее, в его стихах об этих «братьях меньших» не просто патетическая жалость, но симпатия и воодушевление, переходящее в призыв к протесту против жизненных тягот и отчаяния.

Стаяли снега, — И полна вокруг вся деревня Шумной детворой. Ах, не топчи траву! Там светлячки сияли Вчера ночной порой. Вот выплыла луна, И самый мелкий кустик На праздник приглашен. О, с какой тоской Птица из клетки глядит На полет мотылька! Наша жизнь — росинка. Пусть лишь капелька росы Наша жизнь — и все же… Тихо-тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи Вверх, до самых высот! Будда в вышине! Вылетела ласточка Из его ноздри. Ой, не бейте муху! Руки у нее дрожат… Ноги у нее дрожат… О, до чего мне стыдно Слушать, лежа в тени Песню посадки риса! пер. В. Марковой

Масаока Шики (Сики)

1867–1902

Именно Шики ввел термин «хайку», там самым «официально» отделив искусство одиночных трехстиший от искусства рэнги (последнее уже не было так популярно, как во времена Башо). В поэзии хайку Шики основал новую школу (считается, что он просто возродил этот жанр, который уже тоже начал приходить в упадок). Шики провозгласил принцип «объективности» как основополагающий: образы для хайку следовало брать из реального жизненного опыта, а не из собственного воображения; фигура самого наблюдателя-поэта, его суждения, лично придуманные эпитеты — все это по возможности удалялось теперь из кадра. Именно Шики прославил Бусона как поэта, противопоставив «более объективного» Бусона-художника «субъективному» Башо-монаху. Почти всю жизнь Шики страдал от болезней, и последние семь лет он был прикован к постели. Он и умер довольно рано, в 35 лет (от туберкулеза), однако оставил после себя новую школу хайку и новую школу танка, что в общем не так мало…

«Становясь океаном,
Сожалеют ли воды реки
О своих берегах?»
Сергей Калугин

Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.

Каждый, кому не чуждо чувство прекрасного, ощутит необъяснимое очарование, заключенное в этих коротких строчках. Не правда ли, кажется, что слышно дыхание Вечности. Это хокку – трехстишие, автором которого является Мацуо Басе – великий японский поэт, живший в 17-м веке. В сущности, он и был создателем хокку, как жанра японской поэзии. Ведь до него в Японии была широко распространена такая очень древняя форма поэзии как танка – пятистишие.

Танка (短歌) дословно переводится как «короткая песня» и первые пятистишия начали слагать еще в 8-м веке, откуда до нашего времени дошла первая поэтическая антология «Манъесю» («Собрание мириад листьев»). Танка – это словно рисунок, сделанный несколькими легкими штрихами, зыбкий набросок, который должен дорисовать своим воображением читатель.

Соловьи на ветвях
Плачут, не просыхая
Под весенним дождем
Капли в чаще бамбука…
Может быть, слезы?

Это танка принадлежит перу другого великого поэта Японии – Сайге, который жил в 12-м веке. Монах, поэт-скиталец Сайге наиболее полно воплотил в своем творчестве принцип японской средневековой эстетики «югэн», что в дословном переводе с японского языка означает – сокровенное или темное. В японском искусстве принцип «югэн» можно объяснить так: в каждом явлении жизни есть скрытая красота, которая может быть сразу не видна, но тем, кто хочет раскрыть ее, можно указать дорогу. Но только не напрямик, а с помощью намеков, подсказок. Поэтому большое значение в сложении танка играли символы: облетающие листья, капли росы, которые скоро испарятся – символ быстротечности жизни, лунный свет – символ чистоты помыслов, мокрый от слез рукав – тоска разлуки. Структура танка проста, оно состоит из двух поэтических строф – трехстишия и двустишия. Первая строфа называлась «хокку», которая и выделилась со временем в самостоятельную стихотворную форму.

Мацуо Басе придал стилю хокку то значение идеального совершенства, к которому потом стремились и стремятся его ученики и последователи. Басе следовал в своей поэтике эстетическому принципу «саби», который сложно перевести дословно. Примерно это означает – «печаль одиночества», «любоваться красотой в покое и тишине».

Хокку – это поэма из одной строфы, где нет ничего лишнего, и с помощью нескольких точно выбранных деталей создается законченная картинка.

На голой ветке
Ворон сидит одиноко
Осенний вечер.

Это еще одно знаменитое хокку авторства Басе. Три коротких строки – и создан образ непостижимой глубины. И это не просто картина природы, но здесь передано чувство глубочайшего одиночества.

В хокку почти всегда отмечается одно из времен года, и этим как бы подчеркивается нескончаемость и непостижимость круговорота жизни.

Посадили деревья в саду.
Тихо, тихо, чтоб их ободрить,
Шепчет осенний дождь.
Басе

Хорошо по воде брести
Через тихий летний ручей
С сандалиями в руке.
Бусон

И поля и горы –
Снег тихонько все украл…
Сразу стало пусто!
Дзесо

Читая хокку, нельзя пробегать их глазами, надо читать медленно, проговаривая каждый слог. Надо учитывать, что мы читаем лишь перевод на русский язык того, что было написано иероглифами, а ведь каждый иероглиф в хокку – это не слово, а готовый образ.

Наша жизнь – росинка.
Пусть лишь капелька росы
Наша жизнь – и все же…

Это хокку написал другой великий японский поэт Исса после смерти маленького сына. Какая человеческая боль за этими словами, и в то же время поэт словно говорит – жизнь коротка, полна горестей и удач, радостей и печалей, но так прекрасна!

Пример обратного перевода танка

Однако не только японцы славятся своей любовью и умением слагать танка или хокку. Почитатели этих стихотворных форм есть по всему миру, есть и в нашей стране мастера уже современного русского хокку. Например, известный московский поэт, бард и музыкант, Сергей Калугин предварил одну из своих песен красивой танка на русском языке, выполненной в лучших традициях японского жанра.
Становясь океаном,
Сожалеют ли воды реки
О своих берегах?
Хризантемы в снегу,
Как светла эта ночь перед боем.

Как вы можете видеть, в этом произведении сохранена не только японская эссенция эфемерности, глубокая вдумчивость и созерцательность, присущая танка, но и правильный стихотворный размер 5-7-5-7-7 слогов. Это стихотворение о смерти и о войне, но слог очень изящен и тонок. Удивительно также, что с русского языка можно перевести эти строчки на японский, не только не потеряв смысла, но и сохранив все тот же размер. В этом вы можете убедиться, если прочитаете это стихотворение по русски вслух, плавно и медленно.
海になり
岸を悔いるか
川の水
雪に菊花が
戦前の良夜
Umi ni nari
Kishi o kuiru ka
Kawa no mizu
Yuki ni kikuka ga
Senzen no ryouya
Уми ни нари
Киси о куиру ка
Кава но мидзу
Юки ни кикука га
Сэндзен но рёя

Стихи о любви (японские танка)
641
О кукушка, ответь,
наяву иль во сне твою песню
слышал я сквозь туман,
возвращаясь домой от милой
на заре по росной тропинке?..
(Неизвестный автор)
642
Вот забрезжил рассвет —
и значит, пора возвращаться,
чтобы в утренней мгле
уберечь от сплетен досужих
драгоценное имя милой…
(Неизвестный автор)
643
Лишь открою глаза —
и полнится сердце тоскою.
Вспоминая тебя,
я готов, как иней, растаять
поутру под лучами солнца…
(Оэ-но Тисато)
644
Мимолетен был сон
той ночи, что вместе с тобою
я однажды провел, —
все мечтаю вернуть виденье,
но оно стремительно тает…
(Аривара-но Нарихира)
645
Ты ко мне приходил
иль сама я тебя посетила?
Наяву иль во сне
мы увиделись этой ночью? —
Я, увы, не в силах ответить…
(Неизвестный автор)
646
Я всю ночь проплутал
в потемках, что сердце сокрыли,
и скажу лишь одно —
пусть за нас другие рассудят,
что тут явь, а что сновиденье…
(Аривара-но Нарихира)
647
Ночь была коротка,
черна, словно ягоды тута, —
и, хотя наяву
довелось мне свидеться с милой,
право, лучше жить в сновиденьях!..
(Неизвестный автор)
648
Так была коротка
желанная ночь нашей встречи
под неясной луной,
что плыла в заоблачных далях!
Вновь томится сердце тоскою…
(Неизвестный автор)
649
Люди в Нанива, в Цу,
о встрече ночной не узнают,
не осудят тебя —
только ты о нашем свиданье,
как и я, никому ни слова!..
(Неизвестный автор)
650
Я напрасно мечтал,
что в тайне любовь сохранится, —
ведь из самых глубин
выплывают гнилые бревна
и несет их Река Наветов…
(Неизвестный автор)
651
Сердце рвется к тебе,
словно в Ёсино воды потока,
и молю об одном —
чтобы рокотом водопада
не разнесся слух по округе…
(Неизвестный автор)
652
Если любишь меня,
таи от людей свои чувства,
спрячь поглубже любовь —
словно пурпурную окраску
дорогого нижнего платья!
(Неизвестный автор)
653
Сердце в путах любви —
что туго завязанный узел
на исподнем шнурке.
Как цветущий мискант, открыты
мы с тобою для пересудов…
(Оно-но Харукадзэ)
654
В тайне чувства храним —
а что, коль один из влюбленных
вдруг умрет от любви?
Как носить тогда перед всеми
в цвет глициний крашеный траур?..
(Неизвестный автор)
655
Если б в муках любви
ушла ты из бренного мира —
безутешен, в слезах,
я бы траурные одежды надевал,
должно быть, ночами…
(Татибана-но Киёки)
656
Пусть бы лишь наяву —
но как же досадно и горько
в сновиденьях ночных
вновь ловить отголоски сплетен,
любопытных жадные взоры!..
(Оно-но Комати)
657
Нет преград для меня!
Я снова явлюсь тебе ночью
в озаренье любви —
не страшна полночная стража
на дороге грез и видений…
(Оно-но Комати)
658
Я дорогою грез
вновь украдкой спешу на свиданье
в сновиденьях ночных —
но, увы, ни единой встречи
наяву не могу дождаться…
(Оно-но Комати)
659
Полноводной реке
преградила теченье плотина,
высока и крепка, —
любопытных жадные взоры
не дают нам встретиться с милой…
(Неизвестный автор)
660
Если волны несут
твое сердце навстречу любимой,
ток стремительных вод
все равно не сдержать плотине,
что воздвигли жадные взоры…
(Неизвестный автор)
661
На поляне лесной,
укрывшись в траве, пламенеет
ярко-алый бутон —
пусть погибну от мук сердечных,
я любви своей не открою!..
(Ки-но Томонори)
662
Как на зимнем пруду
одинокая утка ныряет
в беспросветную глубь,
я тебе отдаюсь на милость,
но молю — никому ни слова!..
(Осикоти-но Мицунэ)
663
Первый иней укрыл
поздней осенью листья бамбука —
ночи все холодней,
но листва, как любовь, в морозы
не меняет прежней окраски…
(Осикоти-но Мицунэ)
664
Ах, неужто и впрямь
разнесутся в Ямасине слухи,
о любви разгласив,
как с горы Отова — Шум Крыльев
донеслось крылатое эхо?!
(Неизвестный автор)
665
Днем к родным берегам
плавно катятся волны прилива —
но свиданье с тобой
ждет меня лишь в сумраке ночи,
что сокроет травы морские…
(Киёхара-но Фукаябу)
666
Как отринуть тебя?!
В бесчисленных перерожденьях
будем вместе навек —
не иссякнуть прозрачным водам,
что струит река Сира -кава…
(Тайра-но Садафун)
667
Слишком тяжко любить
и в тайне хранить свое чувство —
не корите меня,
если падают градом слезы,
словно бисер с порванной нити!..
(Ки-но Томонори)
668
Если больше невмочь
от света таить наши чувства —
пусть любовь расцветет
цветом горного мандарина,
что красуется на утесе!..
(Ки-но Томонори)
669
Ненадежный челнок,
плывет мое доброе имя
в бурном море молвы,
но, увы, так редки свиданья —
словно водоросли в прибое!..
(Неизвестный автор)
670
Слезы льются рекой —
уж залито все изголовье,
что должно сохранить
память наших ночных свиданий,
тайну той любви отлетевшей…
(Тайра-но Садафун)
Вы читали онлайн японские стихи, танка о любви: пятистишия: из сборника японской поэзии: khokku.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *